Право à la russe

Вчера по наводке одного хорошего человека посмотрела большое интервью с бывшим судьёй из Краснодарского края. Очень рекомендую всем, кто интересуется устройством российской судебной системы.

Там огромное количество интереснейших подробностей судебного быта, профессиональных рутин, отношений между судьями и, конечно, специфики судопроизводства в этом очень своеобразном регионе России. Когда я занималась исследованием российских судов с участием присяжных в малых городах и моталась для наблюдений таких судов по всей стране, коллеги категорически не отпустили меня на полевые исследования в Краснодарский край. А у нас протокол безопасности (сама же его и писала) был такой, что надо получать разрешения у коллег. И действительно, регион довольно специфический с точки зрения устройства местных властных отношений, в которые встроена и судебная система. И я туда не поехала. Однажды, правда, я была в Сочи на одном большом мероприятии и видела своими глазами как местные судебные органы помогают председателям областных судов из других регионов отдохнуть, так что то, что рассказано в интервью и моими наблюдениями подтверждается все же.

Бывший судья в интервью неплохо проговаривает, как система работает изнутри - особенно как судами прикрывают неверные решения следователей и прокуроров. Об этом мы с коллегами писали годами, но все же из уст человека из самой системы послушать интересно. Особенно интересны рассказы о собственной судейской карьере, отношениях с вышестоящими судьями и попытках отстаивать самостоятельно принятые решения. Причём даже там, где человек рассказывает о своём сопротивлении давлению и защите профессиональной независимости, всё равно обнаруживаются совершенно классические ритуалы неформальных отношений — подарки, личные договорённости, необходимость правильно выстраивать отношения с начальством. То есть даже сопротивление системе происходит внутри её привычных неформальных правил.

Много в интервью и про коррупцию и нынешние чистки в судебной системе, связанные с приходом Игоря Краснова на пост председателя Верховного суда. Но мне гораздо интереснее именно эти бытовые, почти этнографические подробности. Они позволяют увидеть не абстрактную «коррумпированную судебную систему», а конкретные практики, из которых складывается повседневная работа судов.

Сам человек, конечно, пережил страшное. И СИЗО, и колонию, и пытки. В интервью довольно много рассуждений о Боге. Но, слушая его рассказ о том, как его заставляли часами сидеть в жаре в тесном металлическом «стакане», я подумала, что, возможно, такое действительно можно выдержать, только если есть к кому обращаться за помощью, когда больше обращаться не к кому.

Вчера снова была в театре. И снова на спектакле, где актёры разыгрывают судебный процесс с участием присяжных, а присяжные — мы, зрители.

На этот раз дело происходило в Калифорнии. Судили основателя компании, запустившей беспилотные такси с искусственным интеллектом, который самостоятельно принимает решения на дороге. Я на таком как раз в Сан-Франциско каталась - это конечно космос.

И вот однажды такой автомобиль сбил насмерть велосипедиста. Алгоритм оказался перед выбором: столкнуться с автомобилем, внезапно выехавшим навстречу, или свернуть вправо, где ехал велосипедист. И выбрал второе. Время на размышление было 2 секунды.

Сторона обвинения, представлявшая интересы семьи погибшего, настаивала на том, что алгоритм был запрограммирован прежде всего на защиту пассажира - то есть клиентов, и главный интерес – деньги. А безопасность остальных участников движения оказалась второстепенной. Защита же утверждала, что алгоритм принимает решения за доли секунды, справляется с этим лучше человека, соблюдает установленные правила, а сам автомобиль был зарегистрирован и допущен к эксплуатации в соответствии с законодательством штата.

То есть перед присяжными стоял довольно интересный вопрос: можно ли признать уголовно ответственным создателя технологии за решение, которое в критической ситуации принял алгоритм? И если технология действует в рамках установленных правил, освобождает ли это её создателя от ответственности за последствия?

Самое интересное — результаты голосования.

В реальном процессе, на котором основан спектакль, более 60% присяжных проголосовали за невиновность подсудимого. А вот наша французская публика оказалась строже: с небольшим перевесом, чуть больше половины голосов, мы признали его виновным. Я как всегда топила за невиновность - но вокруг меня не послушали.

Правда, было одно существенное различие. Мы сами приняли решение (хотя актер-судья объяснял, что оно не имеет прямого отношения к делу, но зрители проголосовали, что будут его учитывать) учитывать письмо обвиняемого, из которого следовало, что он торопился с выпуском продукта на рынок. В реальном процессе это письмо не было допущено в качестве доказательства, и присяжные его не обсуждали. Так что сравнивать два вердикта напрямую нельзя: присяжные принимали решения на основании разных наборов доказательств.

Впрочем, признаюсь, по сравнению с предыдущим спектаклем было немного скучновато. Слишком много технических подробностей про алгоритмы, программирование и безопасность беспилотников. И слишком мало человеческих страстей.

Ни тебе любви, ни ревности, ни интриг! Где драматические признания, где роковые ошибки, где настоящие человеческие пороки?

Вместо этого — технические характеристики, стандарты безопасности и юридическая ответственность разработчика.

Хотя, если подумать, именно так и выглядит немалая часть настоящего правосудия. Просто долго, подробно и довольно занудно выясняют, кто, что, когда и почему сделал, применимо ли то, или другое. Но в конце интересно было в речах актеров - прокурора и адвоката - первый топил за то, что разработчик как родитель должен нести ответственность за свое неразумное дитя, а вторая - говорила о прогрессе и о том, что если мы всех изобретателей бы раньше сажали - не было бы ни электричества, ни автомобилей.

Когда я писала недавно о новой статье с результатами RCVS по всем трем волнам, я даже понятия не имела, что коллеги подали еще и методическую статью отдельно, и мое авторство снова указано. Приятный сорприз - когда вообще без твоего участия тебе приходит сообщение - а знаете, ваша статья опубликована:) Статья (осторожно 110 страниц!!!) очень полезная для методологического осмысления, я считаю. Как по заказу, мы вчера с коллегой-качественником встречались и обсуждали, как можно вообще доверять социологическим опросам, ежели там дикий самоотбор. Она хоть и качественник - но нам обеим повезло с матобразованием совестким еще и плюсом огромная удача - мы учились у Крыштановского, страшно вспомнить в каких годах - но до того, как его зеленькакая книжка вышла.

А вот, можно доверять таким данным, особенно если в команде ИПП отличные эконометристы, которые все взвесили и перевзвесили... Эти веса реально решают, а не просто для красоты - в тексте есть все рассчеты. Я видела краем глаза со стороны процесс работы над этим - коллеги потратили значительно больше времени, чем даже сам сбор данных. Огромный труд. Правда совсем не понимаю, зачем я там в авторах. Видимо, потому что я была та самая истеричка (буквально дошло до такого - как вспомню ту летнюю школу - глаз дергается и рука тянется к валерьянке), которая затеяла аудит второй волны, обнаружив там смещения сильные. При этом ни аудита, ни чистки данных я сама не делала, только верещала, что без этого нельзя. Но еще раз - очень приятно, что не забыли. Пойду вот снова в СV вставлять, хотя странно, ведь в тексте нет ни одного моего слова, не то что предложения.

Из всех дыр летит информация, что вот де - новый вариант указа о военной полиции готовят, и все это конечно про мобилизацию для поимки людей... Эксперты с умным видом стращают... Ну что ж, на то они и эксперты. Я же выступлю что ли снова со справочкой. И сразу дисклеймер (а то еще привлекут за сбор и распространение военной тайны): все это я знаю исключительно из моих наблюдений за обычной гражданской юстицией и интервью с обычными правоприменителями - оттуда часто долетали сведения про межведомственное взаимодействие с военным следствием и судами.

Первое - юрисдикция военной полиции - военнослужащие и точка. Призывники - не их что называется матчасть. И хотя нередко на местах военная полиция приклекается для патрулирования - своими глазами видела в той же Казани в парках, - но это просто в рамках плана общей дислокации патрулей по городу, с уклонистами это не связано. Моя мама жила на Финбане в Питере, там патрулирование вообще ежедневно и очень дисциплинировано осуществляется военными вузами, которых там две или три штуки на районе. Так и военная полиция может для патрулирования привлекаться, если без дела сидит. Бывает, их дают военкоматам (собственно они и есть на местах часто в небольших городах - сотрудники комендатур) в помощь для поимки уклонистов, но все же прямого выделения этого функционала за военной полицией пока в проекте указа нет.

Единственное, когда они могут задержать гражданского - это когда он незаконно проник на территорию военной части или рядом с нею подозрительно ошивается. Вот был у меня в молодости случай, я пришла к моему первому мужу, тогда еще жениху, в часть, где он служил и попала по дороге под ледяной дождь. Его начальство сжалилось и позволило мне неформально "проникнуть" в их ДЧ - это были как раз внутренние войска, - и вот там я пила чай и сушила пальто, а потом танцевала на плацу на обратной дороге к КПП. Вот ежели бы в те годы была военная полиция - вот я была бы их "контингент". Это два.

Все поправки к указу прошиты идеей - как бы дать им каких-то полномочий, но не много, чтобы не усилить. Поэтому только функционал дознания и немного ОРМ. Хотя дознание у них и так было на минималках, и у командиров военных частей тоже есть в полном объеме. Видимо, систематические конфликты бывают между следствием и командирами, и надо упаковать так - что полиция имеет приоритет - то есть если дошло до задержания в части - командир должен, хоть будь-то он по званию выше, подчиняться. Скорее всего речь идет о том, чтобы разгрузить следователей военных - у которых давно такой же приоритет - меньше по частям ездить и больше действовать через военную полицию на местах. Для чего это дознание вообще им надо? ну вот в части ЧП, например,труп - то ли самоубийство, то ли доведение, то ли убийство. Сейчас все ложится на командира до прибытия военных следователей - они в удаленных частях не сидят - а мотаются по ним. Ну теперь можно будет и военную полицию приспособить для сбора первых показаний тех же или улик, а не только как раньше для задержания или конвоирования. Конвоирование новой версией указа детализуют - про спецмашины и прочее. Это хорошо, потому что хоть какие-то нормы обеспечиваются. Это три.

Отмечу - сильно много функционала по расследованию им не дают, больше в части первичных ОРМ, особенно по розыску - пальчики откатать, в засадах посидеть, по гражданке пройтись. И речь скорее всего идет об основной проблеме - СОЧи (самовольное оставление части). Их некому ловить, следователи зашиваются военные с огромной нагрузкой. Да и они собственно никогда в засадах и не сидели. Ну вот и дали больше полномочий военной полиции по этой линии. Тут скорее всего тупо легализуются практики, которые уже давно в действии. Это четыре.

P.S. И перешлите, ежели есть канал связи, экспертам что ли. Пусть хоть ознакомятся. А то стращать народ, не мешки ворочить.

Перестала друзья писать часто... завал с текстами и плюс еще плотно французский. Один текст совсем тяжело идет про национальные модели полиции. Там с ними черт ногу сломит, когда начнешь разбираться, какие подраздения в каких странах вообще относятся к полицейским силам. Я вообще про полицию в последнее время когда пишу, вваливаюсь в депрессию. Хочется назад к судам, присяжным, или хотя бы в морги.

Но есть и хорошие новости - в Ереване в мае 2027ого будет конференция про империи. Где я, а где империи как объект исследования, спростите. Но мы как-то выкрутились, чтобы собраться и даже организуем там панель - в объявлении под номером 20. Одно-два места у нас в панели еще есть. Давайте, тоже подавайтесь на конфу - других панелей там хороших тьма (форма тут), увидимся в Ереване - в мае он прекрасен!

#кинонавыходные

«Мой друг Иван Лапшин» (1984)

С большим сожалением обнаружила, что никогда раньше не смотрела этот фильм. Удивительный совершенно.

Прекрасный кинематографический язык, чудесные актёры и потрясающая игра напряжений — между характерами, людьми, их близостью и отчуждением. Фильм, в котором вроде бы всё время почти ничего не происходит, но от людей невозможно оторваться.

А мне, конечно, особенно интересно было смотреть на него как на фильм о правоприменении.

И вот что поразительно: юстиции здесь нет. Совсем.

Есть самый нижний её слой — уголовный розыск. Люди ловят преступников, допрашивают, ищут, преследуют. Но за ними как будто вообще нет институциональной машины. Нет суда, прокуратуры, процессуальных ограничений, почти нет даже самого ведомства как организации.

Мы практически не видим кабинетов. Зато постоянно видим коммунальную квартиру, застолья, постели — домашнее, личное, приватное пространство. А если публичное - то улица.

И само правоприменение устроено примерно так же.

Лапшин и его товарищи действуют исходя прежде всего из собственных представлений о правильном и неправильном, допустимом и недопустимом, справедливом и несправедливом. Причём люди они очень разные: кто-то более морален, кто-то менее, у каждого свой характер, свои слабости, свои представления о добре.

Но института, который стоял бы над ними и превращал всё это в систему правил, нет.

Получается, государство вроде бы есть — эти люди сами и есть государство, — а институтов государства в кадре нет. И да, речь идет о 1930-х, разгар репрессий, которых тоже в фильме нет. Есть намеки про социальное происхождение и только.

Уголовное дело против Лиды Мониавы прекращено — причём не по какому-нибудь удобному нереабилитирующему основанию, а за отсутствием состава преступления. То есть с точки зрения уголовного процесса это максимально хороший исход.

И одновременно совершенно exceptional случай для сегодняшней российской уголовной юстиции.

Ещё 24 сентября Лиде предъявили обвинение в окончательной редакции, дело собирались отправлять в суд. А потом его внезапно истребовал центральный аппарат Следственного комитета — и через несколько дней производство прекратили. Причём, как пишет «Коммерсантъ», на основании экспертизы, которую назначило само следствие.

Для меня это прекрасный пример того, что я называю разборками по понятиям, а не по закону. Не потому, что итоговое решение незаконно — как раз наоборот, — а потому, что совершенно непонятно, почему именно здесь вдруг включился механизм индивидуального пересмотра уже практически готового обвинения.

Что стало триггером, мы, скорее всего, никогда не узнаем.

Может быть, огромный общественный резонанс — адвокат Лиды сам считает, что он сыграл основную роль. Может быть, международный шум. Может быть, какие-то внутриэлитные сигналы или конфликты. Может быть, сработало сочетание нескольких факторов.

Я бы добавила ещё один: чрезвычайно твёрдая позиция самой Лиды не уезжать из страны и готовность быть очередным мученником. Этим она фактически довела ситуацию до развилки: либо прекращайте дело, либо действительно судите человека, который создал один из самых известных детских хосписов страны.

В какой-то момент это превратилось для системы в ультиматум — не юридический, конечно, а институциональный. Лида не дала удобного признания, не исчезла, не позволила тихо закончить историю и одновременно создавала очень высокую цену продолжения преследования.

Ну и совсем ненаучная гипотеза от меня.

Мало кто знает, но когда-то мой собственный ребёнок был при смерти, и мы вполне могли оказаться в таком же хосписе, какой создала Лида. И как человек, который через это прошёл, могу сказать: нет на свете проклятия страшнее, чем проклятие матери, у которой умирает ребёнок. Может, следователи просто труханули. Я бы на их месте тоже испугалась бы за не за себя, а за благополучие своих детей.

Но самое важное здесь другое. Этот прекрасный исход ничего не говорит нам о том, что российская уголовная юстиция вдруг научилась исправлять собственные ошибки. Наоборот: он показывает, насколько исключительного набора обстоятельств может потребовать такое исправление.

В типовом деле не будет ни центрального аппарата СК, не будет такого общественного внимания, такой фигуры обвиняемой, такой институциональной репутации и такой цены продолжения преследования.

Поэтому за Лиду я страшно рада. Но превращать этот случай в свидетельство того, что «закон сработал», я бы точно не стала. Скорее сработало что-то гораздо более редкое — ручное управление уголовной юстицией. А остальные обвиняемые будут осуждены и сядут. Нет, это не оттепель.

Вчера прошла первая лекция в Тургеневке - к сожалению, мы на стрим не решились, но потом будет - либо стрим, либо по ссылке в зуме. Коллеги из библиотеки сейчас обрабатывают запись и как доделают, выложат у себя в канале, и я ссылку тут тоже репощу.
P.S а вот и ссылка. Пересматривать боюсь, я там плохо рассказала про сами палки, но табличка есть, ее можно посмотреть. https://www.youtube.com/watch?v=3xxjou6__1s

#цифирь

Наконец-то появилась статистика судимости за 2025 год. В отличие от других комментаторов я не буду сокрушаться о потерях в данных. Это было ожидаемо, раз. И главное - формы не поменяли, а только вымарали часть данных, это два. Значит учет ведется и не сломан, что меня лично очень радует. Сейчас из публикуемых форм вымарано всё, что связано с воинскими преступлениями и санкциями и 29-й главой УК. Это повод порадоваться хотя бы тому, что остальное у нас есть. Я же занимаюсь типовой преступностью, мне вымаранное и раньше было "не надь". Если бы данные вообще перестали публиковать - вот это было бы для меня горе-горюшко.

И главный тренд виден невооружённым глазом: расследуемая преступность продолжает снижаться маршем. В 2024 году у нас было окончено почти 660 тыс. уголовных дел, а в 2025-м — уже около 568 тысяч. По лицам падение еще большее - 583 тыс в 2025 году на месте 679 тыс. годом ранее. То есть минус почти 100 тыс дел и лиц. Это самый низкий показатель расследованной преступности за всю постсоветскую историю России и самый высокий уровень падения в долях. До этого тоже снижалось, но чтобы вот так! Почему так происходит?

У меня как и раньше три гипотезы, и они совершенно не исключают друг друга.

Первая — criminals displacement в буквальном смысле: перемещение самих потенциальных преступников. Значительная часть мужчин из тех социальных групп, которые раньше регулярно попадали в обычную уголовную юстицию, после 2022 года оказалась на СВО. Кто-то погибает, кто-то приобретает статус военнослужащего — и совершённые ими преступления уже попадают в другую институциональную систему.

Вторая — продолжает снижаться пропускная способность самой правоохранительной системы. В гражданских правоохранительных органах всё меньше людей. А если значительная часть новой преступности теперь связана с военнослужащими, дополнительная нагрузка ложится на военное следствие и военные суды. Штатную численность там снова увеличивали, но это ещё не значит, что система успевает переработать весь входящий поток. И еще - возможно стали много прекращать на следствии, если еще не на стадии проверки материалов, - ведь полиции палки выставлены по рекрутингу на фронт. И как результат - дела либо хранятся приостановленными, либо вообще прекращенными, и конечно в суд не попадают. Тут всем win-win - и преступникам, и правоохранителям (тем меньше нагрузки + как говорят, премии, что на фоне инфляциии - немало).

И третья — crime type displacement. Всё меньше привычной офлайн-преступности и всё больше преступлений, совершённых онлайн. А их значительно сложнее выявлять и расследовать: другой след, другие потерпевшие, другие доказательства, нередко трансграничность. Плюс сама правоохранительная система выбирает, на что тратить ограниченные ресурсы. Это могут быть коррупционные дела, политические составы или просто те преступления, которые легче раскрыть и довести до суда.

Поэтому я бы очень осторожно переводила эти цифры как «в России стало меньше преступности».

Мы точно видим другое: обычная гражданская уголовная юстиция перерабатывает всё меньше уголовных дел и осуждает всё меньше людей. И снижение уже такое, что объяснить его одним только обычным crime drop становится всё труднее.

И очередной раз запощу ссылки для тех, кто хочет не только читать наши расчёты, но и сам покрутить данные RCVS. Сейчас доступны уже три волны — 2018, 2021 и 2024 годы, всего больше 42 тысяч респондентов, плюс панель 2021–2024. Данные открытые, так что берите и исследуйте, ИПП поделился ими со всеми совершенно бесплатно.
И совсем для любителей поковыряться в данных — репликационный пакет с объединённым датасетом трёх волн, кодбуками и R-кодом на GitHub.

#изжизниученых

Обещанная вторая история о том, как я стала автоплагиатором. Без меня меня женили.

Где-то в 2006–2007 году мы с соавтором подали статью в один журнал. Журнал был тогда новый. Подали — и тишина. Вообще никакого ответа: ни приняли, ни отклонили, ни отправили на рецензию.

Мы подождали месяц-другой, нам надо было отчитываться по гранту, плюнули и отправили статью в другой журнал. Там её нормально отрецензировали, отредактировали и опубликовали. История закончилась. Как я думала.

Через одиннадцать лет я совершенно случайно обнаруживаю в eLibrary новую публикацию за своим авторством. Ту самую статью. Первый журнал наконец-то её опубликовал.

Через одиннадцать лет. Нас не спросили, не прислали верстку, вообще никак не связались. Более того, опубликовали тот самый старый вариант — со всеми опечатками, которые в нём оставались одиннадцать лет назад.

Я, конечно, устроила скандал:
— Ребята, вы вообще-то только что сделали меня автоплагиатором.

Журнал отвечал примерно в духе: ну статья же была нам подана. Да, одиннадцать лет назад. Вот теперь дошли руки — опубликовали. И вообще мы пытались с вами связаться.

Тут очень пригодился мой древний почтовый ящик: я подняла переписку и показала, что никаких попыток связаться со мной там не было.

На этом история некоторое время зависла. А потом я обнаружила, что журнал всё-таки убрал статью из выпуска, как будто её там никогда и не было. За что им, собственно, честь и хвала. Поэтому называть их тут не буду.

Так что на вопрос «можно ли случайно стать автоплагиатором?» мой ответ: можно. Рецепт — однажды отправить статью в журнал и подождать одиннадцать лет.

#изжизниученых

Я тут спрашивала, интересно ли вам читать про то, как на самом деле устроена академическая публикационная кухня. Судя по опросу — интересно. Поэтому сегодня и завтра будут две истории о том, как я стала автоплагиаторкой.

История первая — про восемь лет ожидания.

В далёком 2010 году я подалась на конференцию про иррациональное в российской культуре. Моя задача была довольно простая: конференция проходила в Москве, туда приезжали немецкие коллеги, от которых я как раз уезжала из Германии, и мне очень хотелось с ними встретиться. Оставалось придумать, что я могу рассказать про безумие.

Коллега спрашивает:
— У тебя там есть что-нибудь про мусульман?
— Не, — говорю, — мусульмане разумные люди.

И придумала рассказать про то, как участковые работают с людьми с ментальными расстройствами.

У меня в полевых дневниках осталась интересная сайд-история: у полицейских еще с советских времен существует отдельная категория учета и контроля за такими людьми. Написала текст, выступила, всё прошло прекрасно, а потом организаторы решили делать по итогам конференции сборник и взять туда мою главу.

И началось. Это, пожалуй, один из самых долгих публикационных проектов в моей жизни. Сборник делался восемь лет. За это время я успела уехать в Америку, вернуться в Россию, переехать в Петербург, начать работу в Институте проблем правоприменения — а сборника всё не было.

НЛО вообще работает неспешно. Но и наш немецкий редактор время от времени просто исчезала. Иногда года на два. И тут мой прекрасный дружок Александр Кондаков, который как раз стал выпускающим редактором в Журнале исследований социальной политики, спрашивает:
— Слушай, а что ты нам ничего не подаёшь?
— Да могу вот этот текст отдать.

Мы его довольно сильно переделали. Потому что одно дело — подробная глава в книге, другое — журнальная статья. Сократили, перестроили, вынесли литературу вперёд — обычная нормальная редакторская работа. Статья вышла. И она мне, кстати, очень нравится.

И тут немедленно материализовалась редакторка того самого сборника. Оказывается, она всё это время следила за моими публикациями.

— Катя, а что такое? Почему вы этот текст уже опубликовали?

Я говорю:
— Ну извините. Может быть, надо иногда на письма отвечать? Годами?

В итоге пришлось снова переделывать уже книжную главу и отдельно объяснять, что сокращённая журнальная версия этого исследования ранее была опубликована там-то.

Так что, когда меня спрашивают, долго ли я жду выхода своих текстов, — ну вот примерно годами - как из мема - "А где вы были 8 лет?". А завтра будет вторая история.

ну слушайте, ну как по заказу - ИПП сегодня поделился серией отличных постов про то, как измерять и преступность, и жертв преступлений. Ну пятничный подарок, коллеги, прочитала пока мельком, но это супер чтиво, оставлю на вечерок, чтобы детально вникнуть. Вот как я по такому контенту скучаю, ну мама-не-могу!

Меня довольно часто спрашивают, что сейчас происходит с преступностью в России. И я каждый раз начинаю объяснять: смотреть просто на «преступность растёт / преступность падает» довольно бессмысленно. Гораздо интереснее смотреть, куда она перемещается.

Есть crime type displacement в имущественной преступности: место привычных face-to-face краж и мошенничеств всё больше занимают дистанционные хищения и онлайн-мошенничество. Есть ещё один вариант такого displacement: когда старые формы преступности сокращаются, а правоохранительная система начинает активнее работать с тем, что раньше либо вообще не было криминализовано, либо находилось на периферии уголовного преследования.

Есть у нас и crime drop — многолетнее падение прежде всего насильственной преступности. А после 2022 года к этому добавился ещё один механизм: часть людей из групп высокого риска просто физически исчезает из обычной гражданской жизни — кто-то уходит на СВО, кто-то там погибает.

А тут я дала комментарий моему любимому проекту Если быть точным про пример displacement — уже не преступлений, а самих сriminals.

Лет пятнадцать назад портрет российского подсудимого был довольно устойчивым. В исследованиях ИПП конца 2000-х 63% подсудимых не имели работы и 89% из них - мужчины. То есть уголовная юстиция в огромной степени работала с социально маргинализированными мужчинами.

А теперь доля безработных среди подсудимых — чуть больше половины (55%).

И возникает вопрос: куда делись целых 8 п.п.? Есть конечно вклад crime type displacement - если у наc по 5-7% от всех подсудимых с 2016 года - повторные пьяные водители (ст. 264.1 мы уже разбирали) - это люди, у которых есть машина, то есть не совсем маргиналы.

И еще одна гипотеза — перед нами вовсе не внезапная социальная интеграция бывших безработных. Просто после 2022 года произошла переструктуризация самой этой группы. Людей, которые раньше с высокой вероятностью попадали бы в судебную статистику как безработные гражданские, активно рекрутировали на СВО.

И если такой человек не погиб и снова совершает преступление уже как военнослужащий, он возвращается в уголовную статистику совсем в другой социальной категории. Более того, его дело в соответствующих случаях оказывается уже в военной юстиции, а не в обычном районном суде.

То есть категория «безработный подсудимый» может сокращаться не только потому, что безработные перестали совершать преступления. Часть прежней группы могла просто переместиться в другую статистическую категорию.

Давайте для новеньких расскажу - я социолог права, живу сейчас в Париже, строю новую лучшую жизнь. Но продолжаю как ученый заниматься родной нашей российской уголовочкой. Причем не политической, а просто типовыми делами и практиками. Я здесь мало пишу про науку и другие связанные с чужими исследованиями. Обычно я пишу такое для другого нашего канала LEADLab, мы создали его с коллегами в мае этого года. Там у нас основная научная "жара". А тут я обычно что-то рассказываю из текущего в работе, даю какую-то цифирь скучную и травлю байки. Иногда говорю и о личном - но редко и дозированно. Комментировать у меня можно, но без мата и огрызательств, мы тут делимся интересным.

Ну что. Верховный суд решил немножко починить суд присяжных. К обсуждению готовились секретно, хотя все у них научно обосновано.

Предложение такое: объединить профессионального судью и присяжных в одну коллегию, самих присяжных сократить до четырёх, а судье разрешить находиться вместе с ними в совещательной комнате и давать разъяснения по возникающим вопросам. Формально вопросы факта по-прежнему решают присяжные. Одна из заявленных задач реформы — сократить число отмен оправдательных приговоров. Давайте выложу тут два тейка.

Первое.

Конечно, сама по себе смешанная модель никакая не экзотика. В мире полно систем, где профессиональные судьи и непрофессиональные заседатели принимают решения вместе: немецкие шеффены, японская смешанная модель, французский cour d’assises, про который я совсем недавно писала.

Вопрос не в том, может ли такая система существовать. Может.

Вопрос в том, в какую институциональную среду мы её помещаем.

А российские суды присяжных я пять лет наблюдала своими глазами — от Сибири до Северо-Запада, от Заполярья до юга России. И один из главных механизмов, которым система справляется с оправданиями, — последующая отмена оправдательных приговоров из-за процессуальных нарушений.

Масштаб проблемы признаёт и сам Верховный суд: доля отмен оправдательных приговоров присяжных составляла 65% в 2022 году, 75,6% в 2023-м, 70% в 2024-м и 81,5% в 2025-м. Но все эти отмены только по формальным судейским ошибкам возможны. Так что не присяжные тут виноваты. Это только повод.

И вот в этой институциональной среде мы сажаем профессионального судью в совещательную комнату вместе с четырьмя присяжными и говорим: нет-нет, он на них влиять не будет. Он просто будет помогать и разъяснять. Очень похожая смешанная модель действует в Казахстане: судья удаляется в совещательную комнату вместе с присяжными. И вопрос о том, насколько присутствие профессионального судьи влияет на свободное решение непрофессиональных заседателей, там возникал с самого появления этой модели. Есть и описанные случаи жалоб на давление судьи на присяжных.

Второе. И тут скажу вещь менее очевидную.

Когда нам кажется, что законодатель вводит какую-то совершенно новую практику, очень часто он просто легализует то, что уже существует на земле.

Контакты суда с присяжными за пределами формальной процедуры существуют и сейчас. Помощники судей заходят в совещательные комнаты, что-то передают, разговаривают с присяжными. И это не только мои полевые байки: есть судебные дела, где доступ помощника судьи в совещательную комнату и обсуждение с присяжными вопросов доказанности обвинения становились основанием для отмены приговора. Например, именно такую ситуацию разбирал Первый кассационный суд в 2020 году.

А в маленьких городах всё бывает ещё прозаичнее.

Я сама видела суд, где председательствующий судья развозил присяжных после заседаний по домам.

Потому что Россия большая. Присяжные приехали из соседних деревень, автобус в этом районе ходит чуть ли не раз в неделю, а людям надо как-то попасть домой.

И вот после заседания трое присяжных садятся в машину председательствующего судьи — и едут.

Ну и что, собственно?

Это и есть тот самый inhabited institution, который меня всегда интересует: есть процедура на бумаге, а есть реальная жизнь суда, где люди каким-то образом должны заставить эту процедуру работать.

Только до сих пор граница была довольно ясной: когда присяжные уходят решать вопрос о виновности, профессионального судьи среди них быть не должно. Более того, действующая процедура специально позволяет им вернуться в зал, если им нужны дополнительные разъяснения.

А теперь предлагается эту границу убрать.

Поэтому я бы не сказала, что Верховный суд изобрёл какой-то совершенно новый способ влияния на присяжных. Практики влияния и неформального взаимодействия уже существуют. Просто сейчас они являются нарушением процедуры. А если реформа будет принята, такое взаимодействие станет самой процедурой.

#изжизниученых

Бывают же такие рецензии.

Пришло решение по статье из французского журнала: текст берём, только немного сократите повторы, укоротите цитаты, один кусок сделайте более гладким.

И последнее, minor point.

Мы цитируем преподавателя вуза, который рассказывает, как на курсе «Основы российской государственности» дал студентам послушать что-то «из “Князя Игоря” Глинки».

Рецензент аккуратно замечает: вообще-то «Князь Игорь» написал Бородин. И добавляет: если это ошибся сам респондент, который как раз преподаёт курс про российскую государственность и культуру, то это довольно забавно и, пожалуй, стоит специально отметить.

Вот это я понимаю reviewer comment.

Все бы журналы так принимали статьи: сократите немножко текст и, пожалуйста, не потеряйте смешное место.

#кинонавыходные

«Фьорд»: не верю

И отдельно про судебную сцену во «Фьорде». Потому что тут уже не про ювенальную юстицию, а про то, как кино изображает суд.

Гражданское дело слушают профессиональные судьи. И в какой-то момент адвокатесса защиты, доказывая, насколько легко человек может получить синяк, начинает демонстрировать судье собственный синяк на руке.

Ну камон.

Такое еще можно представить в процессе с присяжными. Там адвокат действительно работает не только с юридической аргументацией и доказательствами, но и с восприятием обычных людей. Там есть место демонстративному жесту: показать, разыграть и прочие хитрости.

Но перед профессиональным судьей адвокат не превращает собственное тело в вещественное доказательство. Ее синяк вообще ничего не доказывает про происхождение синяков у ребенка. Если защита хочет показать, что подобные повреждения могут возникать разными способами, для этого существуют медицинские документы, экспертиза, специалист, вопросы эксперту — нормальная процессуальная работа.

Тем более что сам фильм к этому моменту уже превращается в courtroom drama: родители оказываются в суде из-за подозрений в насилии над детьми, но оспаривают в гражданском процессе до своего уголовного суда, изъятие детей из семьи.

А синяк адвокатессы нужен не судье. Он нужен зрителю. Зрителю надо быстро и максимально в лоб объяснить аргумент защиты: смотрите, синяк еще не означает избиение.

И это, пожалуй, хороший пример того, что меня вообще раздражает во «Фьорде». Фильм не доверяет зрителю настолько, что все время пытается ему что-нибудь показать пальцем.

По Станиславскому: не верю.

Пятница день новостей....

Журнал Law & Policy сработал с космической скоростью - статья наша с Тимуром Бочаровым (первый автор) вышла через 2 недели после официального принятия. Это та самая статья, где теперь теория - .

Мы ее придерживали 2 года, потому что она буквально таргетирует репрессии: у нас в моделях (опрос проходит в мае - июне 2022, то есть до выхода России из ЕСПЧ) получилось, что если ты например ученый-юрист и специализируешься на международном праве, то это снижает вероятность поддержки приоритета национального права над международным на 10 п.п., а вот если ты в Москве или Питере живешь и неважно, какая там у тебя специализация - то в два раза вероятнее, что за приоритет международного права выступишь. Это супер интересный результат - когда место жительства и следовательно столичная среда определяет твои взгляды больше, чем риск лишиться предмета исследования. Но и это получается готовый рецепт силовикам, где чистки надо устраивать.

Так что мы дождались, чтобы все выехали, в прошлом году выступали с черновиком на конференции ESELS в Тулузе, доработали и подали. Два журнала отфутболили и третий (подали всего 7 месяцев назад) взял. Очень приятно, пойду в CV вставлять... https://onlinelibrary.wiley.com/share/author/UFVIXVXFV4YDFMFYCGMH?target=10.1111/lapo.70020

#кинонавыходные

«Фьорд»: ювенальная юстиция как бюрократия

Посмотрела «Фьорд», победителя Каннского фестиваля. Я, конечно, не кинокритик, но с художественной точки зрения кино, на мой взгляд, слабейшее. Киноязык примитивный, всё проговаривается прямо в лоб. Такое среднее социальное кино местами мелодрама для подростков, каких в разные десятилетия клепали пачками. Да, поставлена большая философская и политическая проблема. Да, из фильма можно сделать много выводов. Но даже странно, что теперь такое получает Каннскую ветвь.

Но мы же здесь не про кино. Мы про правоприменение.

Коллега, с которой мы ходили смотреть, спросила: почему ювенальная юстиция оказывается настолько жесткой именно в североевропейских странах? Почему мы не видим того же в Италии или Испании? Вот в Италии только что насильника девочки https://www.unionesarda.it/ru/италия/его-отпустили-после-того-как-он-выразил-недовольство-по-поводу-надругательства-над-13-летней-девочкой-мелони-мы-продвигаемся-вперед-в-вопросах-безопасности-но-с-некоторыми-приговорами-это-сложно-kcncl70d, потому что он до этого не был судим, и арест для него будет слишком серьезной мерой. Мы недавно вспоминали «», где тоже показано, насколько легко одно подозрение может запустить машину, которую потом почти невозможно остановить.

С точки зрения исследователя правоприменения здесь как раз ничего особенно загадочного нет. На наднациональном уровне защита прав ребенка во многом задается через рамочные нормы, принципы и soft law, а конкретные институты и процедуры создают уже национальные государства. И дальше главный вопрос — какую именно машину построило государство для реализации этих принципов.

В «Фьорде» хорошо показаны два момента. Первый - законодатель зарегулировал дело так, что независимый орган вообще не имеет контроля, ни толком судебного, ни общественного. Почему так получилось именно в Северной Европе, я не знаю, надо почитать исследования. Но мы видим, учителя, с одной стороны, боятся не включить протокол, ведь иначе они сами могут потерять работу, а с другой - в курсе, чем это грозит семье. Иллюзий у них нет в самом даже начале, чточиновники разберутся бережно и все учителя понимают, а семья как раз нет, какие будут жесткие последствия, после активации протокола.

Второе, ювенальная юстиция показана как бюрократическая машина. Государство передает огромный объем репрессивных полномочий специальному органу, а дальше начинает работать обычная организационная логика. У бюрократии должны быть сотрудники, бюджеты, процедуры и, что называется, объемы работы. И однажды созданная машина должна производить решения. Допрос представителя этого органа хорошо это вскрывает - это моя работа. А зачем нужная такая работа, которая плодит боль и трагедии? Ответа нет.

Коллега спрашивает: ну хорошо, если они подозревают мать, почему нельзя оставить младенца с ней и поместить их вместе под наблюдение?

Потому что это дорого.

«Под наблюдением» означает, что государство должно организовать это наблюдение: посадить рядом сотрудника с североевропейской зарплатой, социальными гарантиями, сменами и всей инфраструктурой. Передать ребенка приемной семье организационно гораздо проще. А вокруг приемных семей, в свою очередь, возникает целая индустрия. И это тоже часть институциональной системы со своими ресурсами, интересами и потребностью воспроизводиться.

Причем здесь есть еще один юридический парадокс. Поместить мать под постоянное наблюдение — значит уже фактически обращаться с ней как с лицом, в отношении которого существует серьезное подозрение. А формально этого еще нет. Поэтому детей можно сначала изъять, а потом полгода или больше спокойно разбираться, было ли вообще основание разрушать семью.

Вот это в фильме мне как раз интересно. Не «злые социальные работники отнимают детей» и даже не вопрос, почему норвежцы такие жестокие. А классическая история о том, как из благой нормы строится организация, у организации появляются собственные процедуры и стимулы, а дальше бюрократия начинает производить тот результат, для производства которого она НЕ была создана.

Регулярный онлайн-семинар LEAD Lab: обсуждение исследовательских работ

Запускаем новый формат LEAD Lab — регулярный исследовательский семинар, который будет проходить раз в два месяца.

На семинаре мы будем обсуждать предварительно распространённые исследовательские работы: академические тексты, методологические вопросы и теоретические дебаты. Формат предполагает короткую презентацию автора и структурированное обсуждение с участием рецензента и других участников.

Первый семинар состоится 30 сентября в 11:00 CET.

Наш первый докладчик — Николай Бобринский, докторант юридического факультета Берлинского университета имени Гумбольдта. Он представит работу:
Why so many and so few? Premises, strategies, and outcomes of criminal prosecution for systemic crimes of the GDR in the unified Germany (1990–2000s)

Статья основана на главе диссертации Transitional Justice in Russia: Lessons from the German experience и посвящена уголовному преследованию так называемых «системных преступлений ГДР» в объединённой Германии в 1990–2000-х годах.
Исследование рассматривает, как социальные реалии Восточной Германии превращались в предмет уголовного преследования и чем можно объяснить результаты этих процессов. На основе статистических материалов, парламентских отчётов, архивных документов и воспоминаний участников системы правосудия автор реконструирует развитие уголовных процессов и анализирует роли различных участников в их результатах.
В частности, работа обращается к необычному сочетанию большого числа расследований и обвиняемых и одновременно высокого уровня фильтрации дел на досудебной стадии, а также к механизмам расширения круга подозреваемых и последующего «истощения» расследований.

Формат семинара:
— около 20 минут — презентация работы автором;
— комментарий назначенного рецензента;
— вопросы и комментарии участников;
— ответы автора и общее обсуждение.

Черновик работы будет доступен только зарегистрированным участникам семинара. Он не размещается в открытом доступе и не индексируется.

Чтобы принять участие в этом семинаре, заполните регистрационную https://forms.gle/C86K6JMdExR9nA429 — мы пришлем вам черновик работы и ссылку на онлайн семинар.

Друзья, лето заканчивается, начнем семинарить. Если у вас тоже есть тексты и хочется обсудить аргумент или какой-либо другой аспект - пишите нам в LEAD Lab. Также у нас есть рубрика короткий вопрос - ответ.

Как ОПГ проспорила участкового

Вдогонку вчерашнему посту про рекрутинг в российской милиции в 1990-х — еще одна история. Раз уж я так разностальгировалась.

В другом опорнике мы познакомились с молодым участковым — таким, знаете, парень кровь с молоком. И однажды он разоткровенничался и рассказал совершенно прекрасную историю своего найма в МВД.

Вообще-то до милиции он был членом ОПГ. Причем не какой-то низовой шестеркой: внутри группировки он успел дослужиться до каких-то более-менее управленческих позиций.

И вот как-то сидят они с парнями, пьют. Кто-то из их компании уже сел. Разговор зашел о милиции, и наш герой говорит:

— А я вот мог бы работать в милиции.

— Да ты чего, с ума сошел?

— А чего? Нормально там: сидишь себе, ловишь преступников. Таких как вы, товарищи.

И поспорили. Реально, по пьянке, на спор.

Условия были такие. Он устраивается в милицию и за каждый месяц службы получает из общака тысячу долларов. Девяностые же, расчеты тогда еще любили вести в условных единицах. А если не выдерживает и скипает из милиции раньше положенного срока (он на 10 лет подписался) — уже он платит в общак по две тысячи долларов за каждый месяц.

И он действительно устроился. Стал участковым.

Работал очень специфически. Показатели у него были нормальные, обязанности как-то выполнялись. Но в опорке — вечные пьянки-гулянки, девок водит, начальница опорного пункта постоянно его за это распекает. В общем, милицейская карьера шла своим чередом.

Самое интересное, что никакой страшной тайной его биография не была. Его ближайшие коллеги прекрасно знали и про группировку, и про спор. Когда он нам это рассказал, они подтвердили: да, знаем мы эту историю. Сам он своих связей с ОПГ тоже особенно не скрывал.

Если посмотреть на эту байку уже не как на веселую историю про участкового, а системно, получается довольно любопытный механизм инкорпорирования организованной преступностью своих людей в милицейскую среду.

Конечно, участковый — не та должность, с которой можно решать какие-то огромные вопросы. Но у него есть доступ к учетам, он знает, что происходит на территории, может перетереть с операми и вовремя узнать, например, что на кого-то идет разработка. А это уже вполне полезный ресурс. Причем в обе стороны, операм-то тоже выгодно канал связи с группировкой иметь, и не только в целях рентоориентированного поведения, информация - это главный их ресурс тоже.

Тем более что и милиция, и группировки организованы, скучным языком говоря, "по территориальному принципу". И иметь своего человечка в соседней, а временами и конкурирующей силовой структуре на своей "земле" — вещь совсем не лишняя.

Я не знаю, насколько массовым был именно такой способ рекрутинга: по одному случаю этого, конечно, не установишь. Но сам случай прекрасен именно своей обыденностью. Все всё знали. Человек из ОПГ работал участковым, коллеги знали, как и почему он туда попал, — и милицейская жизнь спокойно продолжалась.

Вдогонку к вчерашнему посту про спекулянтов — прекрасная история о том, как становятся милиционерами.

В одном из моих первых полей, в Казани в середине 2000-х, я познакомилась с участковым. Ох, он был смешной. Совершенно ленивый, совершенно неисполнительный, но при этом очень обаятельный мужчина, который просто досиживал в участковых до пенсии.

С делами у него был вечный завал, показатели он регулярно проваливал, вся эта рутинная работа по оформлению отказных вызывала у него глубокое отвращение. Наблюдение в его опорке (так в Казани называют опорные пункты милиции/полиции), однако, было прекрасным: работать он не любил, зато поговорить был готов всегда. Особенно с нами, социологами.

Ну и мы, конечно, потихоньку расспрашивали каждого о карьере: как пришел в милицию, где начинал, почему вообще выбрал эту работу.

И вот спрашиваем нашего участкового:

— А вы-то как в систему попали?

— А я был подследственным.

Оказалось, в 1987–1990 годах он был спекулянтом. Покупал по дешевке у работников-несунов часы Чистопольского часового завода и возил их куда-то — кажется, в Минск — перепродавать. Нормальный такой позднесоветский предприниматель, только предпринимательства еще нет, поэтому называется это спекуляцией и преследуется уголовно.

В какой-то момент его взяли и посадили в СИЗО.

И пока он сидел, статью, по которой его преследовали, отменили.

Но ему об этом не сказали.

Зато пришли добрые люди из системы МВД и предложили сделку:

— Судимость хочешь?

— Не хочу.

— Ну так поступай к нам на работу. Нам участковые нужны.

И он поверил! Решил, что таким образом спасается от судимости, и пошел работать участковым. Узнал о том, что его развели тоже не сразу, уже отработал сколько-то лет, и решил уж ну значит судьба.

Так человек сначала попал под уголовное преследование за занятие тем, что через несколько лет будет называться предпринимательством, а потом оказался в милиции, потому что милиции были нужны кадры.

Прекрасная, я считаю, история профессионального рекрутинга в позднесоветскую — раннепостсоветскую милицию.

#кинонавыходные

Хозяйственное дело, которое закончилось мокрухой

Продолжаем смотреть советские детективы с точки зрения того, как там показана рутина расследования. На этот раз — опять хозяйственное дело, которое в какой-то момент приводит к мокрухе: первый фильм из серии "К расследованию приступить" (1987)

Из центра в маленький город приезжает важняк — следователь по особо важным делам. И дальше начинает раскручивать историю в соседнем колхозе. Тут у нас всё как положено: нравственное падение председателя колхоза, предприимчивый делец, махинации, фиктивные операции — а потом оказывается, что экономическая преступность вполне может закончиться уже обычным уголовным преступлением.

И вот с точки зрения рутины этот фильм мне понравился гораздо больше, чем «Сицилианская защита», про которую я недавно .

Никаких экспертов, которые бегут к преступнику на дорогу предъявлять ему результаты экспертиз. Всё происходит там, где и должно происходить, — в кабинетах.

Очень хорошо показано взаимодействие между разными ветвями правоохранительной машины. Следователь дает поручения — остальные работают. Хорошо показаны конвойные. Подозреваемого сначала совершенно спокойно маринуют, потом приводят на допрос в специальный кабинет. Вообще вот эта скучная машинерия расследования — кто кому что поручает, кто кого куда приводит, где и как допрашивают — показана очень узнаваемо.

Но самое интересное здесь даже не это.

Фильм вышел в 1987 году. То есть мы смотрим буквально на излом системы. Еще совсем немного — и значительная часть того, что здесь изображается как хозяйственная преступность, начнет превращаться во вполне легальное предпринимательство. То, что советская машина квалифицирует как извлечение частной выгоды в ущерб публичному хозяйству, очень скоро начнет называться предпринимательским кооперативным движением.

И фильм в этом смысле прекрасный документ времени: последняя попытка советской уголовной машины зафиксировать границу между хозяйственной деятельностью в общественных интересах и частным интересом, который всё еще выглядит преступным.

Там, например, торгуют несуществующими бычками. А я сразу вспомнила совершенно реальную историю примерно тех же лет.

Году в 1990-м мы с папой поехали за грибами в Марийку. Кто знает Казань, тот понимает: ближайшая настоящая тайга — это марийские леса. И в каком-то маленьком селе я зашла в сельпо и купила прекрасную чугунную сковородку за какие-то совершенно невменяемые копейки. Она до сих пор в отличном состоянии, мама ее не бросила, перевезла в Питер и пекла в ней высокие пироги.

И папа рассказал мне, что незадолго до этого в этих местах (он долгое время жил в Йошкар-Оле и был в курсе, сам спекулировал) посадили очень предприимчивых товарищей.

Они обнаружили удивительную особенность советской плановой экономики. Чугунные сковородки и кастрюли в сельпо (дотационные дешевые магазины) стоили настолько дешево, что если купить их новыми и тут же сдать государству как лом черного металла, можно было заработать.

Сначала они честно ездили по селам, покупали новые сковородки и казаны, грузили, везли и сдавали тому же государству как металлолом.

А потом подумали: а чего мы, собственно, возим этот чугун туда-сюда? Машина нужна. Бензин. Грузчики. Расходы сплошные.

И стали возить воздух.

Сковородки как лежали в сельпо, так там и оставались. Просто по документам их здесь покупали, там сдавали в металлолом, оттуда как новый товар обратно возвращали в сельпо — и получали разницу.

Прекрасная схема. ОБХСС ее, конечно, в конце концов накрыл, и всех вполне нормально посадили.

Вот примерно такой мир мы и видим в этом фильме. Только вместо чугунных сковородок здесь возят несуществующих бычков, а вместо производства сока разводят воду с аскорбинкой и сахаром.

А там дальше есть еще другая серия. Про нее расскажу в следующее воскресенье.