Могущество «скромных» сносок и примечаний к Платону
Знаменитое высказывание американского философа Альфреда Уайтхеда о структурном положении философии Платона для европейской традиции стало притчей во языцех.
Когда что-то настолько распространяется и утверждается чуть ли не как здравый смысл, особенно если это медийно-ёмкая и хлесткая мысль, — нужно всегда проверять и внимательно выяснять её генезис.
Любой форс ценен только тогда, когда мы в состоянии сами дать себе отчет о его источнике. Иначе падаем в слоп-яму.
Свое знаменитое высказывание Уайтхед делает в своем opus magnum «Процесс и реальность» 1929 года.
Во второй главе, где Уайтхед обсуждает соотношение факта и формы в предлагаемой им философии процесса, он говорит:
The safest general characterization of the European philosophical tradition is that it consists of a series of footnotes to Plato. I do not mean the systematic scheme of thought which scholars have doubtfully extracted from his writings. I allude to the wealth of general ideas scattered through them
В русском переводе это звучит примерно так:
Наиболее надёжная общая характеристика европейской философской традиции состоит в том, что она представляет собой ряд примечаний к Платону. Я имею в виду не ту систематическую схему мысли, которую исследователи извлекли из его сочинений и обоснованность которой сомнительна. Я подразумеваю богатство общих идей, рассеянных в этих сочинениях.
Уайтхед сам видит в Платоне не завершённую систему, обрекающую последующих философов на повторение. Он находит Платоне источник идей, открытых для дальнейшего осмысления и преобразования, в том числе свою собственную.
Он открыто называет себя платоником.
Поэтому «примечания к Платону» означают здесь не смерть философии и не вторичность всех последующих авторов, но понимают это не все.
Многие авторы прочли это чем угодно вместо глаз, и решили, что ценна она не для отстаивания традиции свободного мышления, но для того, чтобы либо объявлять философию мертвой, раз она всего лишь сноска к философии Платона, либо ради оправдания меланхолического самонастроя.
Особенно это популярно у разумистов, вроде Стивена Хокинга, который впрочем не цитировал Уайтхеда, но дошел до этого «своим умом».
Более «продуманно» в такие рассуждения себя инвестировали и различные американские теоретики культуры, типа Джона Барта, написавшего в 1967 году эссе «Истощенная литература», где генерализовал это для всей культуры в целом, утверждая, что нам осталось делать только иронические сноски и комментарии: все идеи, дескать, сказаны.
Особенно это все в веселое в свете проблемы платоновской анонимности, о которой я писал пару дней назад.
Ведь если мы пишем комментарий, то ведь мы не вполне пишем от себя? Но мешает ли это нам влиять на мир своими идеями?
Думаю, самыми добросовестными комментаторами Платона были неоплатоники.
Они подчеркнуто представляли себя не изобретателями новой философии, а лишь истолкователями Платона. Плотин прямо пишет:
«Эти учения — не новшества и не сегодняшние изобретения; они высказаны давно, хотя и не развёрнуто» — и поясняет, что его собственное учение представляет собой истолкование прежнего, древность которого подтверждается свидетельством самого Платона («Эннеады», V.1 [10], 8).
Да вот только в процессе такого «скромного» уточнения Плотин выстроил учение об исхождении Ума и Души из Единого — то, что обычно называют теорией эманации («Эннеады», V.1; V.2).
Впоследствии неоплатоническая концепция исхождения и возвращения полностью вошел во всю христианскую теологию.
Другой пример важный поинт такого комментирования понимание зла как лишённости блага, которое Августин воспринял, и, поработал в одну из самых влиятельных сегодня теорий зла.
Стоит ли говорить, что понимания зла как отсутствия добра краеугольное значение имеет для нашей культуры, в том числе и политической?
Не факт, кстати, что это имеет хорошие следствия.
Но таких примеров «скромного комментария» — сотни, и ни о каком «уайтхедском конце философии» говорить явно не приходится.
Знаменитое высказывание американского философа Альфреда Уайтхеда о структурном положении философии Платона для европейской традиции стало притчей во языцех.
Когда что-то настолько распространяется и утверждается чуть ли не как здравый смысл, особенно если это медийно-ёмкая и хлесткая мысль, — нужно всегда проверять и внимательно выяснять её генезис.
Любой форс ценен только тогда, когда мы в состоянии сами дать себе отчет о его источнике. Иначе падаем в слоп-яму.
Свое знаменитое высказывание Уайтхед делает в своем opus magnum «Процесс и реальность» 1929 года.
Во второй главе, где Уайтхед обсуждает соотношение факта и формы в предлагаемой им философии процесса, он говорит:
The safest general characterization of the European philosophical tradition is that it consists of a series of footnotes to Plato. I do not mean the systematic scheme of thought which scholars have doubtfully extracted from his writings. I allude to the wealth of general ideas scattered through them
В русском переводе это звучит примерно так:
Наиболее надёжная общая характеристика европейской философской традиции состоит в том, что она представляет собой ряд примечаний к Платону. Я имею в виду не ту систематическую схему мысли, которую исследователи извлекли из его сочинений и обоснованность которой сомнительна. Я подразумеваю богатство общих идей, рассеянных в этих сочинениях.
Уайтхед сам видит в Платоне не завершённую систему, обрекающую последующих философов на повторение. Он находит Платоне источник идей, открытых для дальнейшего осмысления и преобразования, в том числе свою собственную.
Он открыто называет себя платоником.
Поэтому «примечания к Платону» означают здесь не смерть философии и не вторичность всех последующих авторов, но понимают это не все.
Многие авторы прочли это чем угодно вместо глаз, и решили, что ценна она не для отстаивания традиции свободного мышления, но для того, чтобы либо объявлять философию мертвой, раз она всего лишь сноска к философии Платона, либо ради оправдания меланхолического самонастроя.
Особенно это популярно у разумистов, вроде Стивена Хокинга, который впрочем не цитировал Уайтхеда, но дошел до этого «своим умом».
Более «продуманно» в такие рассуждения себя инвестировали и различные американские теоретики культуры, типа Джона Барта, написавшего в 1967 году эссе «Истощенная литература», где генерализовал это для всей культуры в целом, утверждая, что нам осталось делать только иронические сноски и комментарии: все идеи, дескать, сказаны.
Особенно это все в веселое в свете проблемы платоновской анонимности, о которой я писал пару дней назад.
Ведь если мы пишем комментарий, то ведь мы не вполне пишем от себя? Но мешает ли это нам влиять на мир своими идеями?
Думаю, самыми добросовестными комментаторами Платона были неоплатоники.
Они подчеркнуто представляли себя не изобретателями новой философии, а лишь истолкователями Платона. Плотин прямо пишет:
«Эти учения — не новшества и не сегодняшние изобретения; они высказаны давно, хотя и не развёрнуто» — и поясняет, что его собственное учение представляет собой истолкование прежнего, древность которого подтверждается свидетельством самого Платона («Эннеады», V.1 [10], 8).
Да вот только в процессе такого «скромного» уточнения Плотин выстроил учение об исхождении Ума и Души из Единого — то, что обычно называют теорией эманации («Эннеады», V.1; V.2).
Впоследствии неоплатоническая концепция исхождения и возвращения полностью вошел во всю христианскую теологию.
Другой пример важный поинт такого комментирования понимание зла как лишённости блага, которое Августин воспринял, и, поработал в одну из самых влиятельных сегодня теорий зла.
Стоит ли говорить, что понимания зла как отсутствия добра краеугольное значение имеет для нашей культуры, в том числе и политической?
Не факт, кстати, что это имеет хорошие следствия.
Но таких примеров «скромного комментария» — сотни, и ни о каком «уайтхедском конце философии» говорить явно не приходится.
