книжечки мои любимые

Книжные блогеры, не знаю, бесплатно или за хорошества, обсуждают написанный сберовским Гигачатом второй том гоголевских “Мертвых душ”. Обсуждают, не вспоминая о том, что и второй, и третий тома уже давно написаны. Ну как давно - в середине 1990-х. Написал их (автор, как и сберовский алгоритм, предпочитает глаголы “воссоздал” и “реконструировал”) некто Юрий Авакян, человек, как тогда писали, сочетавший в себе качества учёного, предпринимателя и художника. В своё время от него не было отбоя: Авакяна показывали везде - от программы “Взгляд” до чуть ли не “Утренней почты”. Потом все стихло. Авакян умер в 2009 году, “воссозданные” им тома МД можно найти на Авито. А можно просто скачать электронку на бережно поддерживаемом авторском сайте. Вот тут второй том, а вот тут и третий. Там же лежат и аудиоверсия, и даже концепт невоплощенной компьютерной игры.

Сберовский вариант Гоголя я не читал, а вот главы Авакяна пролистывал. И это очень странное ощущение, что-то делающее и с тобой, и с восприятием времени. Во-первых, это не дичь и не клюква, а какое-то гоголевское протоварево, вроде существа из “Нечто”, прикидывающегося до поры живым человеком. Это читабельный текст, ловко стилизованный, объемный, гладкий, и этой гладкостью приводящий в недоумение.

В третьем томе Чичиков продолжает турне по России, оказывается в Тьфуславле и Собольске, философствует вместе с автором, и стелет так гладко, что читающий заходится в зевоте:

“Уж так оно заведено в Божьем свете, что всему свой черёд: и плохому и хорошему. И в том нет ничего дурного, уверяю вас, господа! Хотя, признаться, подобное положение дел, мало того, что не устраивает многих и многих, но порою ещё и страшит их до чрезвычайности. Да чего греха таить, и ваш покорный слуга не раз испытывал душевный трепет при одной лишь мысли о недоступности его пониманию будущности – столь тёмной и столь неведомой до каждого из нас. И в то же самое время одна лишь она и есть единственное, чего по настоящему жаждает человек, по той простой причине, что только будущность и является обиталищем всех его надежд и чаяний, заставляющих всякого, не глядя на понесённые уж им ущербы да уроны, стремить жизнь свою далее”.

И вот так сотнями страниц. Стали бы вы читать такой текст? Я не смог, так как не увидел в этом смысла. Побьет ли авакяновские “реконструкции” сберовский Гигачат? Даже не хочется фантазировать, так как результат в любом случае будет вторичен. Нейронку изобрели в 1994-м, и у неё есть имя.

Дмитрий Глуховский, “Регистрация” (авторский файл, 2026 г.)

Все прочитали, и я прочитал. Да и вы прочтете, наверное. Как верно подметил Кашин, “Регистрация” - это авантюрный роман, “12 стульев” наоборот, где охотятся не за брильянтами, а за солдатскими гробовыми. Но “12 стульев” - солнечный, сочащийся молодостью и надеждами текст, а у Глуховского всё инвертировано, ползунки мрака переведены в самое крайнее положение. 

Все, кто доёбывался до ДГ с картохой, макарами и жужжалкой, не заметили главного - в целом текст выстроен очень крепко, рукою сценариста-профи. Саспенс ДГ возводит идеально (и это действительно саспенс - сцену бракосочетания с полутрупом я не смог одолеть с первого раза, откладывал, переходя к следующей строке лишь после паузы), по восходящей спирали, сцена за сценой. Именно за это вы любите новые сериалы, не так ли? Чтобы вас взяли за подбородок и протащили по краю ужаса, чтобы трепетало сытое сердце. Но в случае “Регистрации” вас не просто оставят на краю, но еще и дадут хорошенького пинка, чтобы вы не задерживались в ненужном балансировании.

Никаких арок, кроме отрицательных, герои не проходят. В карнавале страдающих мразей победителей и преображенных нет. Успел срулить только безногий Саша, тоже изгваздавшийся во зле, но изгваздавшийся невинно, будто и не по своей воле. Остальных героев “Регистрации” разматывает по полной. В беспросветной нефтяной черноте ничего доброе зародиться просто не может. Подобное ощущение было и от “Текста”, тоже ладно скроенного и тоже беспросветного. 

Манипулятивна ли “Регистрация”? Безусловно. Талантлива? Нет, но крепко собрана, это не талант, а ремесло. Правдива ли она? Вероятно, но это правда без надежды.

Нет, не так. О какой правде вообще может идти речь, если мы говорим о художественном произведении? В перестроечных фильмах и книжках глумились, например, бандиты, страдали оставшиеся не у дел бывшие научные сотрудники, красовались путаны. Это не было правдой? Было, без дистанции. Что на улицах - то и на телеэкранах страны. Но народ всё быстро просёк и к такой правде не прилип, стал называть ее “чернухой”.

Глуховский тоже работает без дистанции. Персонажи “Регистрации” - те же шаблонные фигуры, только уже не “путаны”, а “работницы массажных салонов”, “московские интеллигенты”, жрущие своих детей провинциальные свиноматки.

Просмотрел я этот сериал вовлечённо, переживал, волей мастера, за картонные фигурки, но пересматривать его не буду. Хочется написать, что мир де состоит не только из зла и страшных в своей ограниченности людей, есть же закаты, рассветы, прогулки по горам, не только оторванные ноги. Но нет. В рамках того объема, что два года выстраивал ДГ, есть только черный экран и блуждающие за ним тени. Или он выключен, и это наши отражения?

Дочитал, вышел, оглоушенный, в желтый химический закат. В семь вечера у остановки необыкновенная толчея, злые люди перемешаны с людьми пьяными. Меня тут же толкнули, куда-то оттеснили, нашипели в магазине, плюнули под ноги, посигналили, чтобы быстрее двигался на переходе. Все - нервные, готовые немедленно вступить в конфликт. Свойство сильных (и черных в том числе) произведений в том, что они отчасти формируют реальность. Я не перекладываю ответственность и не пытаюсь прилепить конец к началу, но лечить гнойную рану дополнительным вливанием гноя мне не кажется правильным. Мир сложнее карикатуры, и эту сложность следует пестовать и любить, делая то, что сложно, не вынося быстрых, возникающих почти сразу вердиктов, не принимая быстрых решений.

Всё это, конечно, в пору большой беды звучит смехотворно, но уж не смешнее, чем Татьяна, снимающая говяжью пенку с бульона, и не картонный замглавврача, просящий у Царевой “единичку”.

Эдуард Лимонов, “Я не хочу быть простым человеком” (М.: Альпина нон-фикшн, 2026 г.)

Очень приятно сделанный том (пухлая бумага, факсимиле, много редких и интересно заверстанных фото) содержит лимоновские дневники 1971-го года и, довеском, несколько более поздних писем. Ранее дневники не публиковались, хотя изначально автор задумывал их как “открытую лабораторию”: перепечатал на машинке, сопроводил комментариями, словом - собрал как единый текст, готовый к изданию.

Никогда бы не подумал, что лимоновские тексты могут быть скучными, но этот дочитывал с трудом. Дневники начинаются знакомством с Щаповой и одержимость “масенькой” размазывает автора в нежнейшее сливовое пюре. “Масенька надела черные кружевные трусики, Масенька подарила мне узкие брючки, и в этих брючках я такой худенький и тоненький, Масенька принесла мне бутылку вермута и ручки у Масеньки такие худенькие, и ножки такие тоненькие, и как я люблю свою Масеньку, и как Масенька меня любит”.

Ванильный розовый баблгам Лимонов взбивает как лягушка из притчи, формируя из киселя то твердое ядро, от которого можно оттолкнуться и всплыть на поверхность из священных масечкиных складок. Собственно, в дневнике ЭЛ последовательно чередуются два регистра: растворенность в любви и рождение сверхчеловека, знающего “такие слова и их сочетания, как никто!” 

Подобное состояние суровые люди называют “качелями”, но осуждать ЭЛ не получается (кому вообще может прийти в голову осуждать влюбленного человека): он дико трудолюбив, чертовски внимателен, адски амбициозен, но пока еще разболтан, не проявлен до конца, “скорее из породы интересных женщин, чем мужчин”.

Письма из 1982-го поставлены тут для необходимого контраста: вот в них герой почти сформировался. Даже структура текста становится жестче, это уже не брусничный кисель, а что-то более терпкое, не оставляющее на столе липких сладких пятен.

Книжка сопровождена интересными комментариями Духовского, но мне лично не хватило алфавитного указателя имен. ЭЛ был гиперкоммуникабелен и захватил практически все слои московской богемы. Позже он почти о каждом напишет более развернуто, а в дневниках они мелькают калейдоскопично, впроброс, по большей части - лишь в контексте Масеньки.

Но, если отвлечься, то начинание “Альпины” можно считать замечательным. Судя по анонсам, где-то у них лежат еще пять тысяч страниц неопубликованного Лимонова. Вылить их сейчас - поверх цифрового и гражданского кошмара, не цензурируя, все равно, что плеснуть сладкой кислотой на безупречную схему, замыкая цепи осточертевшей рациональности. Лет ит би, как говорится.

Роман Михайлов, "Песни джиннов" (М. : Individuum, 2026 г.)

К регулярному чтению (после искренних просьб) Высшие силы вернули меня в тот момент, когда я перестал покупать книги. Механизм тут не самый сложный: жажда обладания всегда доминирует, иметь - больше, чем понимать. Как только отказался от покупок и перешел на Киндл, дела повернули в нужную сторону. В этом случае ты не обладаешь ничем, кроме магического блюдца. Кто-то напустил в него туману, а потом на поверхности стали появляться буквы.

Но новую книжку РМ захотелось получить в бумаге. И уже не для того, чтобы втиснуть на полку, а по нескольким другим причинам. Все их можно перечислить через запятую: доверие, уважение, любовь. На РМ я, как вы видите, приподъехал, но не манийно, а мягко. Мне, как говорят, откликнулось. Дневниковые записи Михайлова (а они составляют большую часть “Песен джиннов”) - это волшебная таблетка пустырника, пограничный седатив. Сны, работа над спектаклем, развернутая как снятый и положенный на сцену занавес область интуиции, где всё зыбко и, в то же время, всё на своих местах.

Размытое зрение (книги РМ я всегда читаю так, будто забыл очки на кухонном столе) убирает из процесса всё то, что мы привыкли соотносить с чтением: внимательность, непрерывность, пиетет. Я оставил книгу в другом городе и вернулся к ней через две недели. Взял в руки - и разговор продолжился с того же места, где я остановился в предыдущий раз. РМ снится бабушка, он плачет, рассматривает из окна поезда провода, бегущие вдоль путей, разговаривает с актерами, видит на улице мужика, которого преследуют невидимые домогатели, почти падает в обморок, почти спит.

Колыхание ткани на михайловском окне таково, что занавеска заходит на обе стороны, приоткрывая то, что будет, показывая то, что было. Обычный пограничник на такой службе долго бы не продержался. Где столбы? Где полоса? Где, собственно, сама граница? Что охранять? Но ты здесь не для того, чтобы стеречь и не пускать, совсем наоборот - для того, чтобы показывать ищущим нужную тропинку.

Щедрость, с какой РМ делится увиденным, заразительна. Не в том смысле, что хочется тоже вывернуть наизнанку свой внутренний мир, нет. Просто появляется новый вектор: отсутствие какой-либо корысти, стяжательства, вообще разворот в другую сторону. Понимаешь, что можно и так. И, возможно, именно так и правильно.

Это не Лимонов с кострами амбиций, а огонёк едва тлеющего костерка в утреннем тумане. Миру необходимо вернуть тишину, без тишины нам край и погибель. Рассматривайте обморок РМ как возможность побыть в тишине.

Константин Поливанов, “Доктор Живаго” как исторический роман” (М.: Новое литературное обозрение, 2024 г.)

Диссертация недавно скончавшегося Констанина Поливанова, посвященная “Доктору Живаго”, была опубликована в 2015 году, а девятью годами позже ее, расширив, переиздало “НЛО”. Взялся за книгу, так как испытываю стыд и муки, множественных направлений, но так или иначе связанных с “большим русским неудачным романом”. Мне казалось, что КП распахнет створы и введет меня в торжественную залу, где мне вежливо объяснят, в чём я был неправ, и вразумят относительно того, во что бы мне стоило вникнуть поглубже. 

С ДЖ продолжаю испытывать фантомный зуд. Почему никто не видит, как неряшливо и скверно написана эта книга? Почему ей, как и её герою прощают многое? Почему в нее влюбляются? Почему доктора боготворят?

Ответов я не получил, потому что тема диссертации Поливанова иная. Он разбирает “поэтику анахронизмов” и анализирует “сложную игру со временем”, выясняя, мог ли Юрий Живаго, например, видеть государя-императора на галицийском фронте в 1916 году? Как выясняется - нет, не мог бы, государь Николай II побывал там годом ранее. Сознательно ли Пастернак смещал темпоральные рамки или в этом был некий смысл, важный для понимания романа? КП считает, что да - сознательно. И смысл был: течение времени после революции искусственно нарушено, большевики врубили нооскоп, запущенный в режиме “безвременщины”, дни посыпались как листки с отрывного календаря на пол.

Но позвольте, автор диссертации утверждает, что до событий 1917-18 гг, события выписаны с хронологической точностью, а лишь потом в щель засосало солнечной пыли, забившей механизмы пастернаковского хрономера. Но что же тогда все-таки с Николаем?

Да, в целом, все равно. Мне бы и в голову не пришло разбирать поэтический текст (а БП - проза поэта, и в своих лучших фрагментах она волшебна и неповторима) с позиций - правильно или неправильно они поданы в историческом контексте. Но Поливанов, исследователь крайне мне симпатичный и в Пастернака совершенно влюбленный, имеет на то свои резоны.

Мне бы хотелось получить ответы на несколько иные вопросы и их, к счастью, осторожно, но всё же задал Игорь Гулин в интервью с КП, взятом для “Коммерсанта”. Почему, например, доктор так чудовищно обходится с тремя влюбленными в него женщинами?  Ответ: “чтобы осуществлять плодотворное существование”. “Живаго должен написать свои стихи, это его цель”, - объясняет Поливанов, и вот тут видны границы области, о которой порассуждать хотелось бы сильнее, нежели о том, через пять или десять лет после Курской битвы встречаются в эпилоге Гордон и Ника Дудоров. Я уверен, что все страницы живаговских стихов (великолепных), да и стихов вообще, по сравнению с тремя человеческими судьбами не стоят ничего. Возьми меня Юрий Живаго в свои объятия с такой же силой, как взял КП, возможно, я считал бы иначе.

Анна Шипилова, “Скоро Москва” (М., Альпина нон-фикшн, 2024 г.)

Сермяжная бессмысленная проза, апеллирующая к сердцу, но написанная холодными руками. Персонажей много и все они страдают от собственной заданности: иной судьбы у них быть не может, автор не вытянет. Вообще, выпускников райтер-курсов можно вычислить по некоей мыльности картинки: это мир условностей, но не милых допущений, а сглаженной детализации. Все персонажи Шипиловой - это двумерные картинки, плоские, не имеющие оборотной стороны, как сейчас принято в дневных сериалах по НТВ.

Мир в "Москве" тупиковый, вроде локальной плацкарты, выставленной в изолированном павильоне. Это женский вагон, мужчины в нём ходят на четвереньках и машут низкополигональными хвостами. Вглядываться сквозь оконное стекло в микрокосм абортов, увечий и травм долго не получится, да и не надо. Прочёл первые несколько новелл - считай, что прочёл всю книгу.

Её герои несколько смещены по временной шкале и действие большинства рассказов происходит во времена, когда кнопочные телефоны едва начали мутацию, обрастая ик-портами и цветными экранами. Шипилова тогда, наверное, читала журналы Cool и Bravo, формировавшие рамки нового непонятного мира, который в итоге стал похож на гроб или студию с аналогичным метражом. И жить невыносимо и вернуться назад нельзя. Мир без любви называется адом, в нем так горько и безотрадно.

Свободы выбора героини книги лишены, ведь в аду, как известно души обречены бестолковому движению. Но кто заставляет тебя, читатель, покупать билет на этот неувлекательный аттракцион и кружиться по кругу в сомнительном хороводе картонных мертвецов?

Двое в комнате. Я и Херцог.
И советы его просты.

Антон Секисов, “Реконструкция” (СПб.: “Все свободны”, 2019 г.)

Что делает читатель, когда книга ему не нравится? Если он ценит свое время, но при этом потенциально уважает автора, то отложит чтение, чтобы вернуться к нему через какое-то время. Даст, так сказать, любви второй шанс. Если книга раздражает его сильно, то захлопнет ее и швырнёт в угол. Третий вариант самый мучительный: проклиная сочинителя, он всё же дочитает книгу до последней страницы.

Но что делает автор, если книга, которую он пишет, ему опротивела? Тут тоже возможны вариации. Текст можно отложить в ящик стола, оставить в виде файла в гугл-доках с пометкой “доделать”. Можно дать рукописи отстояться, переключившись на что-то другое. Можно не дописывать её вовсе, забыть.

Но наш автор слишком ценит то, что уже сделал, и как Горлум ни за что не расстанется с удачным началом, будет греть эти два авторских листа на груди как подаренный матушкой образок.

Начало у “Реконструкции” действительно бодрое. Несмешной стендап-комик Саша выступает в клубе, но шутит так, что в зале только тяжело вздыхают. Саша инфантилен, но социализирован, умён, но сентиментален, трезв, но в то же время всегда чуть-чуть прибухнувший. Пьет он исключительно целебную настойку, которую где-то за кадром разливает по бутылкам его бабушка. Ведьмино варево не делает шутки Саши смешнее, но подтачивает реальность, растворяя тонкую плёнку между между явью и инфернальными безднами.

Из Нави в Явь затягивает суккуба - плохо прорисованную, молчаливую Майю. Всё, что происходит до её внезапного исчезновения написано вполне бодро и местами даже остроумно. Любовь, страдания, все дела. В Саше Майя выгрызает сквозящую дыру, стендапер теряет покой и ищет обольстительницу по ту и эту сторону ночи.

Хорошие книги пишут себя сами. Уверен, что и “Реконструкцию” Секисов начинал сочинять, не зная, куда прорастет сюжет. А он никуда не пророс. То ли импульс был потерян, то ли автора поджимали обязательства и не было времени на обдумывание. Или и время благоволило, и позволяли условия, но иссяк живительный ручей фантазии, а зуд сочинительства, напротив, сделался нестерпимым.

С момента, когда Саша попадает на реконструкторскую тусу, сочиняет на эту тему скетч, а затем его начинают преследовать мужики с бутафорскими мечами, книга срывается в глагольную логорею. Связный текст вдруг и навсегда теряет связность. Герой бежит, скачет, падает, несётся, срывается, галопирует, бежит вновь, прыгает в окна, получает в щи от рыцарей. Его преследуют великаны и гномы, властные незнакомцы нагибают неразрешимыми квестами, предают друзья, дурманят сектанты.

Мир рвется от этой скачки в лоскуты, но следить за обезьяньими прыжками Саши не остаётся никаких сил. Старательно выписанный молчел на ваших глазах превращается в героя немого кино, безумного Бастера Китона, попавшего под паровоз ранних пелевинских текстов.

Бабушкина настойка вызывает к жизни орущий хор давно забытых призраков. Дворяне-чернокнижники вызывают к жизни темное божество, на заброшенном заводе “Фрезер” в голос воют истрепанные низкими вибрациями пролетарии, фсбшники просят Сашу принести им черный ящик, а Саша уже на все согласен, потому что стал каучуковым плачущим супергероем. Бабушка, милая бабушка, ты спаивала меня специально!

Оставшиеся две трети книги написаны парадоксально плохо: в них есть сюжет, но нет смысла, просто происходит интенсивное движение всего. В визуал движение не складывается, ибо текст становится откровенно халтурен.

“Время тянулось так долго, что я многократно отжался, потом принял душ и сразу за тем - ванну”. Вы бы смогли принять душ и сразу за тем - ванну? Нет, потому что ее сперва потребовалось бы наполнить. Но у героя “Реконструкции” на это нет времени.

Книга не закончится ничем. Сашина бессмысленная беготня вымотает вас как гонконгский грипп и оставит без катарсиса. Просто оборвётся. То, что вы не швырнули книгу в угол, не делает вас лучше. Вы всего лишь любите книги, и любовь эта слепа.

“Секисов, четвертого шанса я тебе не дам! - возопил внутренний читатель, промакивая вспотевший лоб, - Не пиши такого больше! Мне не смешно!"

Антон Секисов, “Курорт” (М.: Альпина. Проза, 2024 г.)

“Бессистемное чтение хуже, чем просто не чтение”, - пожурил меня мой редактор, но я извернулся и сказал, что читаю для удовольствия, и по страницам книг меня ведёт не тяга к саморазвитию, а жажда наслаждений.

Герой относительно новой книжки Секисова, потерявший себя журналист Митя, сбежавший от неизвестно кого в условный Батуми, трудится как раз на ниве наслаждений. Он ведет аккаунты от лица онлифансовских порнозвездочек, разводит мужиков на платный допконтент и получает пачками дикпики, которые по рабочей разнарядке обязан хвалить. Толстенький, безвольный, расплывшийся как медуза на влажном песке, Митя, и до того не слишком понимавший, зачем он живёт, ныне переживает настоящий экзистенциальный кризис, только не спазматический, а растянутый вроде бесконечной зубной боли. Чужая страна, вместо друзей - какие-то этические инвалиды, моральные обрубки. Как и наш герой, такими они стали не из-за внутреннего зла, а по причине растерянности. Прежний мир рухнул, а новый, притворяющийся благополучным, зиждется на боли и ужасе, про которые лучше не думать.

Влажный приморский ветерок будто подтачивает, разъедает персонажей “Курорта” изнутри и снаружи. Все они - тени в тоскливом элизиуме, потерявшие и продолжающие терять. В мелкой душе Мити размыто всё, но сломала его вовсе не жизнь в Батуми, там и без того было мелковато, тускловато, неопределенно. А теперь и вовсе никак, даже гендерная идентичность даёт течь.

Секисов как канатоходец в приморском шапито ловко проходит по границе сатиры и экзистенции, и не будь этой неоднозначности (и ощутимого сочувствия к персонажам, что немаловажно), “Курорт” читался бы как ТГ-канал “Прошмандовцы русской эмиграции”. Но лица героев не превращаются в хари, они, конечно, карикатурны, но смеяться не хочется, поскольку мы не в цирке, и это не клоуны кривляются в сырых гостиничных номерах, а подгнивают деревянные садовые гномы, обманчиво казавшиеся прочными и нужными.

Для сатиры тут слишком много тревожности, так что иногда Батуми начинает напоминать боулзовский Марракеш. Эпизод, когда один из клиентов “Лизы Райской” деанонит Митю и прилетает на клеёнчатых крыльях мести, Боулз бы раскатал так, что у вас бы похолодели тестикулы, но Секисов по перверсивным топям проходит, стараясь не замочить ног.

И эта лёгкость в итоге подзаёбывает. “Курорту” не достаёт чего-то главного, что вытащило бы его из потешного водевиля в большую литературу. Хорошая литература - это всегда бесстрашие. Если персонаж ничему не научил своего создателя, значит он картонный, неживой. У Секисова герои овеществлены процентов на 60. Это уже не тени, пусть и набитые лобио и хинкалом, но и не до конца проявившиеся персоны, действующие всё ещё в рамках сценарных паттернов, журнальных юмористических миниатюр “Подслушано в Батуми”.

Но, как писал другой автор, “пирожки были вкусными и я ни о чем не жалею”. “Курорт” читается за один вечер и вашу жажду легальных наслаждений покрывает ровно настолько, чтобы вы не испытывали тошноты.

Про моральные аспекты книги мне сказать нечего. Секисова в отзывах на Лайвлибе сравнивают чуть ли не с Шевцовым и Кочетовым, но я бы делать этого не стал - и масштабы не совпадают, и особенной ярости в нем нет. Это не “Тля”, а разбавленная боржомом Тэффи, журнал Москвич Mag, в котором после репортажа, где “в маленькой белой машине едет белая болонка Шурик”, встык начинается другой, о жизни не очень счастливых, но так забавно обрисованных соотечественников. Посмеялись и забыли.

Тони Лашден, “Чорны лес” (Цифровое издательство "Папье-маше", 2023 г.)

“Гони чернуху”, - сопя, говорил герою Мамонова Шлыков, персонаж популярного в начале 1990-х фильма. Гнать чернуху саксофонист отказывался и коврик не полюбил. А все потому что нельзя изгнать то, из чего ты состоишь почти полностью.

Сказанное никак не относится к небольшой книжке Тони Лашден, которая мне почти понравилась. На первый взгляд, это такой корневой белорусский вирд, затягивающий как болото: в нем всё течёт и ничего не изменяется: пропадают люди, истекают сукровицей травмированные женщины, врастают в плотную приграничную полосу стремящиеся на родину релоканты (земля их принимает, но принимает как картофель на посадку, превращая в антропоморфные растения). В открывающем книгу рассказе безликие, как и всё настоящее зло, пограничники ставят штампы вместо паспорта прямо на кожу, клеймят несчастных, мотающихся туда-сюда через кордон, пока на тех в буквальном смысле живого места не окажется.

Метафоры считываются легко. Собственно, автор и не пытается ничего завуалировать. “Чорны лес” - это работа с коллективным страхом, который знаком жителям союзного государства не хуже, чем нынешним нам. Подболотная, подпочвенная жизнь клубня, люди, превращенные тяжестью отеческой любви в горбунов - этот мир развернуто описал в своей сказке белорусский драматург Константин Стешик. Лашден работает практически на том же поле, но различия всё же есть, и они существенны. Стешик пишет на тонких оттенках сепии, Лашден, при всем уважении, рисует “Окна РОСТА”, только вместо гуаши использует болотную жижу.

В ее новеллах сразу понятно, кто враг, так плакатно чётко очерчен его контур. Враг - это Анатолий Владимирович, ушлый военный пенсионер, приехавший в Белоруссию скупать “по бросовой цене” сельскую недвигу. Враг - это Иван Павлович, вызывающий шёпотом растущие из земли повестки. Враг - это Александр Петрович, принимающий роды у автозака.

Кроме врагов, есть еще слабаки вроде несчастного Пищика, превращающегося в живое радио. Есть просто раздавленные люди, занятые государством как пустая квартира и окостеневающие на глазах, словно их полили мертвой водой из графина, оставленного на трибуне. К последним Лашден еще благосклонна, а вот покусившихся на чужое, таких как Анатолий Владимирович, ничего хорошего не ждет. Хитрый захватчик молит о помощи в овраге, полном костей, посреди пшеничного поля, “но беларуская пшеница не говорила на русском и потому никак не могла ему помочь”.

На этой фразе вирд для меня кончился и началась партийная литература, так, как если бы из страшноватой сказки ты вдруг переместился на товарищеский суд. Причем обвиняемый никак не может понять, что вменяют ему в вину, так как и сам фантомен, и судьи его выдуманы. Если тебе так ненавистен язык врага, то почему ты пишешь на нем свои истории?

Мне сложно дался этот текст. “Чорны лес” я прочел за несколько часов, но думать о нем не перестаю и сейчас. Это, наверное, талантливая проза, но написана она с интонацией, которую я хорошо помню. Фильм Лунгина я упомянул не случайно - Лашден “гонит чернуху”, но отравленный страхом, кричащий от боли человек, ничего другого воспроизвести не может. Не будете же вы смеяться, когда вас вдавливают лицом в землю?

Тут, наверное, стоило бы поговорить о новой белорусской литературе вообще, но я, к стыду, плохо её знаю. Читал только Стешика, которого очень люблю, Замировскую, Сулиму и немного Андрея Дудко. Накидайте, пожалуйста, в комменты, на кого ещё стоит обратить внимание.

Роман Шмараков, “Овидий в изгнании” (Salamandra P.V.V., 2011 г.)

Редко бросаю книги, не дочитав, но некоторые невозможно обойти и объехать, они становятся как камень на пути, а ты - богатырь, растерявший силы, повесил голову и лишь разводишь руками. Вдвойне обидно, когда книга, отравившая тебе радость чтения - не плохая, а даже вполне отличная. Более того - смешная, виртуозная, искусная, восхитительная, редкая.

“Овидий в изгнании” - именно такой случай. Шмараков сочинил новые “Метаморфозы”, герои которых перенесены в наши дни. Некие Прораб и Генподрядчик спускаются на первые этажи ушедшей под землю многоэтажки. Там их встречает обладающий субъектностью домофон, власть которого так велика, что один из героев тут же аннигилируется, а второй отправляется в мир бесконечных фрактальных историй, вырастающих одна из другой, множащихся невообразимо, сменяющих друг дружку с чудовищной скоростью.

Шмараков - доктор филологических наук, переводчик античных поэтов, так что строку он ведёт мастерски, не придраться. Первые страницы войдут в вас как случайно проглоченная пилюля на вечеринке. Вступит она моментально, а дальше вам останется лишь кричать: “Мутабор! Мутабор!”, потому что ножки ваши подогнутся, голова закружится, а приятели вокруг превратятся в изумрудных жаб и покрытых бериллами саламандр, и всё это закружится в дикой пляске, распадётся, расклеится, разорвётся на клочки метаморфоз и флуктуаций, разлетится по закоулочкам.

Вернуться в человеческий облик так же быстро, как вы из него вышли, вам вряд ли удастся. К копчику прирастет мочалка, встреченные сантехники задумают бунт против Создателя, глаза зальются красной водичкой, а дальше подключится метасюжет, разбитый на точно такие же, как до этого, крошечные осколки, на которых вы опять оскользнетесь как на рассыпанном бисере.

Наметал его автор не хуже циклона, засыпавшего Камчатку, и в какой-то момент этот бисер застрянет у вас в горле и вы начнёте задыхаться. Вместо “Бесконечной шутки” Шмараков рассказывает бесконечный анекдот, вроде тамады, забывшего про свадьбу и следящего лишь за тем, чтобы за тысячепервой ночью тут же началась тысячевторая.

Сперва мне было смешно, потом смех перешел в восторженное “ого”, потом “ого” превратилось в “ох”. Я устал, в зеркальных коридорах меня замутило, я искал выход, но за каждым поворотом видел лишь противоестественный союз Саши Соколова и Яна Потоцкого, творивших непотребства в комнате, завешанной коврами с пола до потолка.

“Остановите музыку!”, - молил я, но аттракцион Шмаракова так просто от сети не отключить. Силой вращения я был прижат к его борту и летящие мимо драгоценные камни исцарапали моё лицо. “Овидия” я читал больше двух недель, но одолел не больше половины. Пытка восторгом затянулась чрезмерно и стоп-слово найти мне так и не удалось, даже методом перебора. Хотя оно было на виду и раньше его часто писали на стенах в разных шрифтах и техниках. Это слово “Зачем?”

Зачем меня протащили сквозь мясорубку стилистически безупречных галлюцинаций? Зачем накормили бисером, как паштетного гуся попкорном? Где я? Где мои вещи? Посмеялись и хватит, щёки устали, лапы ломит и хвост отваливается.

Роман Михайлов, "Улица Космонавтов" (авторский файл, 2012 г.)

Раннюю прозу Михайлова почему-то не издавали в виде традиционных бумажных книг, и это странно, так как “Улица Космонавтов” ничуть не хуже “Ягод” или “Праздников”. Хотя оперировать понятиями “лучше” или “хуже” в отношении текстов РМ - дело совершенно бессмысленное. Если вы услышали его интонацию хотя бы один раз и приняли её, впустили, так сказать в сонм собственных внутренних голосов, то ни с кем больше не спутаете, и этому голосу разрешите всё.

Интонация РМ - своеобразный катализатор. Достаточно капли, чтобы в тебе раскрылись залежи воспоминаний, чувств, предощущений, всего, что нельзя описать словами, можно лишь ощутить как легкую головную боль, точку, где совместились запах прелых листьев, отсыревшей плохой обуви, отчаяния, к которому ты давно привык, запах последних солнечных лучей, уходящего лета, страниц оставленной на тумбочке у кровати книги, читанной до тебя (прочитанные книги всегда толще, чем новые).

На улице Космонавтов вам объяснят, что “мир держится на маргиналах, на хохочущих чесунчиках, на завывающих уродцах, а не умствующих эрудитах”. Но вы и так об этом знали, просто забыли. Ну, есть повод напомнить.

Злоязыкая Пронченко назвала РМ “человеком с харизмой плесени”. Пронченко - злая и чуткая, но иногда теряющаяся при необходимости обозначить то, что с трудом видно и в поляризационных очках, и без них, не черное и не белое, область между светом и тьмой. В случае Михайлова эта временная слепота очевидна, хотя само определение ЗП - ничуть не обидное, а даже комплиментарное. В РМ нет того, что может соблазнять. Да, его можно воспринимать как оставленный на садовом столике каравай залежалого хлеба, тронутого зеленцой. Но только тот, у кого правильно настроено, чутко работает сердце, способен увидеть картину целиком: и дождливый день, и сад на пороге осени, и влажный хлеб на столе - и соотнести это с собой. 

ЗП себя в образе плесневелого хлеба не видит, не дозрела, но из мира страстей тихое воспринимается, видимо, так. Сама она мне видится черной двуязыкой змейкой из левого нижнего угла иконы, изображающей Страшный суд. Оставленный на столе хлеб мудр, он не полезет к тебе с дракой, не упрекнёт, не вцепится в щиколотку. Но если ты в горестях - поймёт (хотел дописать “и утешит”, но утешать уже будет некого - посиди рядом и всё пройдет само).

Улицу Космонавтов населяют цыгане (волшебные), отчаянные люди, те, кого несколько лет назад называли модным, не очень приятным сейчас, словом “психонавты”, обитатели параллельностей, внутренние и внешние инвалиды, хохочущие учителя, все - не отсюда, не цифровые, не сиюминутные, возникающие в текстах РМ снова и снова, никуда не уходящие, потому что никуда уйти нельзя: то, что ты пережил, остаётся с тобой навсегда. Не в том смысле, что “захочу и вернусь”. Просто ты и сейчас там. 

Математических ипостасей РМ я не касаюсь, потому что ничего в этом не понимаю, покерных дел боюсь, театральных постановок не видел, к фильмам до “Жар-птицы” относился сдержанно, а вот на ней - будто прозрел еще раз (сложно не прозреть, когда тебе час с лишним полируют лицо янтарным контр-светом). Но язык именно текстов Михайлова - уникальный, так до него с читателем никто не говорил. И к этому разговору я готов возвращаться снова и снова, он мне интересен, полезен, знаком и нов одновременно.

Вообще худло читать всё сложнее, кажется, что большинство книжек сочинила LLM-модель. Как только начинается описание персонажей или вылезает первый диалог - становится скучно, видны намерения автора, знаешь, что будет дальше. Большинство авторов пишет словами, а писать словами теперь запрещено, в книгу года вам положили Симоньян. Так вернемся же в осенний сад, сядем на скамеечку, не забывая, “насколько важно выглядеть малость по-бомжовски, малость отталкивающе, малость дико, малость природно”. Ибо иначе никак.

Людмила Дербина, “Все вещало нам грозную драму. Воспоминания о Николае Рубцове” (Вельск, 2001 г.)

Воспоминания Дербиной, спутницы (пожениться они не успели) поэта Рубцова, от рук которой, по устоявшемуся мнению, он и погиб, и страшны, и поучительны одновременно. Страшны оттого, что в них безумствует алкоголь, поучительны - потому что всё в этой жизни сделано как-то криво. Сейчас созависимость, как и алкоголизм, более-менее успешно лечат. В 1970-е его вообще не считали за проблему, если уж дело совсем не подходило к краю.

На страницах мемуаров у четы поэтов всегда гостит третий друг: зеленый водочный чёрт. Он гуляет за ними от Тотьмы до Вельска, куражится в Вологде, валяется в летних овсах рядом с прилегшей отдохнуть парой, едет в одной каюте на теплоходике, сидит на кухне, выглядывая из-под стола. Уловки этого беса всегда одинаковы: раздухарить, раззадорить, раскатать душу как безразмерный блин, поскакать по холмам задремавшей отчизны, а потом отнять всё разом, оставив только лютую беспричинную злость, ревность, отчаяние той степени, когда хоть в петлю.

Одно за другим идут мистические видения: в черном небе загорается световой экран, на стене библиотеки светится несмываемый крест, в дверь стучат каменные гости. Между видениями творится бытовой безвыходный расколбас: Рубцов бьет Дербину чем попало, калечится, распарывая артерии, сам, устраивает безобразные сцены ревности, выходит с бидоном за молоком, а возвращается с бухлишком итд. Кто был, тот знает, как говорится.

Пьет ли с ним Дербина? Об этом она умалчивает, но ответ очевиден: в трезвом виде поддерживать такой деструкт, а тем более добровольно оставаться в нём, невозможно. В трезвом уме так люди не живут. Даже поэты.

19 января 1971 года, ровно 55 лет назад, чернота сгущается до непроглядности, в которой, в пылу пьяной домашней драки, Рубцов погибает. Дербина отсидела шесть лет из восьми, так как суд посчитал ее виновной в смерти поэта. Сама она уверена, что Рубцова погубил сердечный приступ. Настоящий виновник не назван, хотя очевиден.

От книги осталось мучительнейшее ощущение, будто и сам бухал все эти 12 новогодних праздных дней. Поэты - страшные существа, в своей бытовой ипостаси хуже игуан, не справляющиеся с обязанностями человека нисколько, словно взяли поносить этот костюм на выходные - от пятницы до понедельника. Если уж они собираются в пару, то впору бить тревогу. “Двое змей сплелись в клубок, получился колобок”, как справедливо заметил когда-то мой дорогой друг. А если уж вокруг расплескалась синева, то иного исхода и быть не может.

А поэт Рубцов - прекраснейший, надбитый алкоголем как хрустальная рюмка, но настоящий. Пусть вас не смущает свист и гик почвенников и деревенщиков, взваливших его тщедушное тело на свой щит. Нет тут никакого Мартынова и нет никакого Дантеса. Бросайте бухать.

Ренат Беккин, “Дворник писателя Хармса” (М.: Спартаковская редакция, 2026 г.)

Татарскую мультивселенную, в которой Даниил Иванович Хармс носит нежное имя Меджнун, а предвоенный Ленинград населяют сплошь муллы и муфтии, я пробежал насквозь за полчаса, пока ехал в электричке из одного райского уголка в другой, не менее райский. В целом, необходимость издавать небольшую повесть, полностью уместившуюся в журнале “Новая Юность” за 2023 год, отдельной книжечкой, кажется мне избыточной -  к портрету ДХ она не добавляет абсолютно ничего нового, да и не может добавить, потому что главный герой повести - не Хармс, а дворник дома на Надеждинской-11 (нынешняя Маяковская) Ибрагим Кильдеев. Это реальная историческая фигура - Кильдеев присутствовал при аресте ДХ 23.08.1941. Проверил дату и понял, что сегодня 85 лет со дня ареста. Верите ли вы в совпадения?

Кильдеев у Беккина - прадед рассказчика. Дневник дворника, записанный шифром, главный герой случайно обнаруживает на чердаке у родни. Выясняется, что Кильдеев прекрасно знал французский, имел непростую биографию и дворником стал по неумолимому стечению обстоятельств, добровольно сузившись как маг до оболочки простого смертного. На этом анекдотическом антагонизме - образованный дворник / чудаковатый (а у Беккина и вовсе дураковатый) писатель - и выстроено повествование. Пока Меджнун глуповато безобразничает, водит домой женщин и маячит голым в окне, Кильдеев занят делом: ему нужно найти и покарать матросов-анархистов, убивших в революцию его отца. Есть и другие неотложные обязанности: ходить на допросы, участвовать в духовной жизни татарской общины, исполняя обязанности муллы.

ДХ к татарам привязан невнятным вервием. Зачем он тут? У Олега Юрьева есть замечательный сборник “Неизвестные письма”, там, например бедный Добычин пишет Корнею Чуковскому из посмертного бытия, пишет так, что узнавая его голос, не можешь сдержать слёз. А что же испытываешь, глядя на ДХ глазами Кильдеева? Хочется лишь прошептать: “Дурачок ты, дурачок” и мелких денег в карман пиджака несчастному сунуть. Вот ДХ пишет про дворника рассказ: “Жил-был дворник Ибрагим. Однажды утром он проснулся, потянулся на кровати, зевнул, и у него выпал глаз”. Но разве так надо, разве так хорошо? Кильдеев пишет в ответ свою новеллу: “Жил-был писатель Ювачев. Однажды ему приснилось, что у него выпал зуб. Он проснулся и стал вспоминать, что означает этот сон, но так ничего и не вспомнил. Тогда писатель Ювачев захотел прочитать об этом в соннике. Он встал на стул, чтобы достать с полки книгу, но стул подломился под ним, и писатель упал. Падая, Ювачев сломал ногу. Он стал громко звать дворника Ибрагима на помощь. Но дворник сидел у себя в каморке, читал Эрнста Ренана и не слышал писателя”. 

Да, сидел и читал Ренана. А потом казнил на ночном погосте одного из убийц отца. Затем - другого, а третий, носящий почему-то фамилию одного из хармсовских друзей - Шварц, от наказания ушёл, хотя и недалеко (Кильдеев позже загрызёт его на допросе). Делом, короче, занимался.

Не знаю, консультировал ли Беккина автор хармсовской биографии Шубинский (в книге он выведен как “профессор Швабринский”), но если консультировал - то зря, никому на пользу это не пошло. С Хармсом ведь, как с пресловутым “Черным квадратом” - покажи его невеже и тот возопит: “Да я такое ногой нарисовать могу!” Прочти же невежа “Случаи” - закричит то же самое: “Я напишу еще лучше!” Но Хармс - не эксцентрик, не Роман Трахтенберг, видеть в его текстах только смешную возню нелепых персонажей, спотыкающихся, падающих на ровном месте и объедающихся толченым горохом - значит не видеть ничего.

А может читающий Ренана в оригинале управдом вырос из обиды на стихотворение ДХ “А дворник с черными усами / стоит всю ночь под воротами, / и чешет грязными руками / под грязной шапкой свой затылок”? Но стоило ли ради такого городить этот ретро-кроссовер?

«Через четыре месяца меня вынули из инкубатора. Это сделали как раз 1-го января 1906 года… Днем моего рождения стали считать именно 1 января» — так, вопреки твердо установленной реальной дате, 30 декабря 1905 года, писал о дне своего рождения Даниил Хармс.…

Даниил Туровский, “Луч” (М. : Individuum, 2026 г.)

Зарекался писать про книги, недочитанные до конца, но Туровский меня выбесил. Я ни в коем случае не оправдываю актера озвучки, написавшего на “Луч” донос, но может у него накипело не от содержания, а от того, что пришлось работать с текстом, который прочесть вслух крайне сложно - до того коряво он написан. А написан он руками школьника с задней парты, который сперва рисовал в тетрадях сражения чертей с фашистами, а потом решил эту эпопею передать словами. Слов у школьника мало, а событий много, поэтому знакомство с первыми персонажами книги происходит на бегу: “Кирилл (55 лет, из Нижнего Новгорода, исследователь Луча, знаток славянских сказок и мифов, преподаватель НИИ «Луч»), Макс (20 лет, военный из США), Джулия (23 года, военная и медик из Франции)”. Это всё. Остальное домысливайте сами: был ли знаток славянских сказок тучен или худ, какого цвета волосы у Джулии, были ли особые приметы у безликого Макса? Как они вообще оказались в одном отряде? На каком языке говорили между собой?

Впрочем, зачем? Уже через пару страниц несчастных изжуёт фиолетовый морок, а перед этим состоится стычка с болотными галлюцинациями. Но ребята из нашего отряда не промах! На описание сражений с чертями Туровский времени не тратит: “Макс выстрелил из “Мухомора” четыре раза, попав в каждого по два раза”.

Есть немало книг, написанных от лица героя с ментальными расстройствами. Хрестоматийные - “Цветы для Элджернона” и “Школа для дураков”. Если бы оказалось, что чудовищное косноязычие автора “Луча” - авторский приём, и книга действительно написана от лица не самого умного школьника из экспериментального интерната, я бы всё простил. Но нет, пишет автор взрослый, даже с высшим образованием и журналистикой в анамнезе.

Но почему я, такой нежный, должен всё это читать? “На двери висела цепь с замком. Макс оглянулся на Настю, та кивнула. Военный достал пистолет, выстрелил в замок, цепь упала”.

Сюжет “Луча” вам, вероятно, уже знаком: ужасная Москва пала, из недр взметнулось фиолетовое свечение, вокруг невыносимо запахло смородиной, а потом выживших москвичей стали косить галлюцинации. Окей. Россия распалась, выжившие, зажимая носы, разбрелись по углам. Хорошо. Детей собрали в кинговский интернат и готовят к взаимодействию с неведомым. Согласен. Но почему это так невыносимо изложено, словно автор и сам надышался смородиновым газом, да, к несчастью, выжил, и теперь торопится пересказать нам увиденное? А как перескажешь, если в твоем вокабуляре лишь скромная кучка глаголов: “пришёл, пошёл, принёс”?

Второй момент, не менее невыносимый, чем глагольная пытка, это т.н. “повестка”, не важно из чьей методички. Стоит какому-нибудь из юных обитателей интерната открыть учебник, как тут же он натыкается на статью о “геноциде татар” или “колонизации Сибири”. С основным текстом двухстраничные цитаты из Википедии не связаны никак: там был текст глупый, а тут - скучный, пропагандистский. Может быть, в финале эти два слоя сольются и вспыхнет зарево понимания: зачем же был написан и издан “Луч”, но до финала я не добрался.

“Кирилл причмокивал бутербродом”, а я грустил, потому что плохие книги отбивают у тебя желание читать вообще. Заводить дело из-за этого, конечно, не стоит и убирать книгу из продажи - тоже, ибо нет книг, которые нельзя читать. Можно, но зачем?

Тимур Кибиров, “Генерал и его семья” (М. : Individuum, 2020 г.)

Кибиров на моей памяти трансформировался дважды, а то и трижды, начав с лирического соц-арта, который почему-то прислоняли к московскому концептуализму, хотя он ближе, как мне кажется, к “Московскому времени”, перейдя к нежнейшей новохристианской лирике (с удивлением в свое время обнаружил, что один из его текстов, про Господа на ослике, положен на музыку группой “Черный кофе”, тоже пересмотревшей начальные позиции и уже не призывающей переступить порог), а потом и вовсе - написав роман про время, которое ненавидел и высмеивал, но слаще которого не было и нет - поздние 1970-е.

Генерал Бочажок, вдовец, несет непыльную службу в гарнизонном городке. Из Москвы возвращается его “опозоренная” дочь Аня, готовая вот-вот родить, рядом трудновато взрослеет послушный сын. Генерал негодует, переживает, упивается классической музыкой (к Шуберту окружающие глухи) и делает примерно то, что делал отец Кибирова - офицер Советской армии, дневниками которого частично и инспирирован текст книги.

Семейная сага выписана трогательно и иронично, читать ее легко. Струится меж седоватых усов желтый папиросный дымок, стекает на выбритый подбородок, в углу коридора, возле вешалки, нарядно пахнут кирзовые аккуратные сапоги, на кухне что-то варится и пар готовки делает обои в комнате слегка влажноватыми. За окном - глухая чёрная зима.

На пятисотой странице приходит понимание и его свет так же тёпл, как свечение мутной 60-ваттной лампочки: иронии, что пропитывала ранние тексты автора, высмеивающие советскую осточертевшую действительность, больше нет. “Генерал” написан с искренностью пожившего человека. Своя молодость его больше не смешит, более того - все, что представляло материал для коллажей, оказалось страницами семейного альбома, и рвать эти фотографии даже для дела рука уже не поднимается.

“Песни стиляги” и “Общие места” автор препоручает теперь другим персонажам, не очень ему симпатичным, вроде аниного соблазнителя. Самому же ему, и в этом нет ничего дурного, ближе фигура неуклюжего Бочажка и, если расширять, - границы того заснеженного террариума, где этот сентиментальный бегемотик вынужден жить. Возраст, когда не просто понимаешь собственного отца, а сам становишься собственным отцом, закольцовывает тебя почище магического атрибута.

Почему же так соблазнительно детство, недостижимо прекрасна юность? Как удержаться от того, чтобы, вспомнив пломбир по 20 копеек, не растереть по щекам слезы? По грани понятного ресентимента Кибиров проходит не без изящества, и костюм пенсионера не без усилий, но всё же скидывает с плеч.

Аня с новым мужем подают документы на выезд в Израиль, Прямая речь Бочажка окончательно превращается в речь автора, и уже не совсем понятно, кто из них ругает засевших в литературных окопах Прилепина и Данилкина, генерал-эрудит из прекрасного далёка или сам Тимур Юрьевич из ужасного сегодня? Пусть ругает, ему можно.

Предыдущий пост застрял как заноза в нёбе. Но я не Зинаид Пронченко, в моей груди бьется маленькое, с кулачок ревуна, но отчасти доброе сердце, которому не нужно справедливости, а нужно лишь любви и волшебства. Быть ядовитым и придирчивым легко, но это - бесконечное сглатывание собственной горькой слюны, бессмысленное занятие.

ААВ можно во многом упрекнуть: в нехитром трюкачестве, в смешном тщеславии, дурновкусии, в конце концов. Нельзя лишь упрекнуть его в злобности, а это, поверьте, дорогого стоит. Он не подличал, не призывал к убийствам, не требовал крови. Его брат - дерзкая огородная жердь Евгений Евтушенко, был более страстен, а ААВ, напротив, мягок, округл, журчлив и, под конец жизни - безмолвен.

Защищал королеву “чернильных грибов”, вступался (как утверждает Быков) за презирающего его Лимонова, осторожно тетешкал молодых, написал, в конце концов, текст на заднюю сторону конверта первого на “Мелодии” винила БГ. А что доброго сделал ты, читатель? Сегодня утром, вчера, в своей скромной жизни в целом?

Мне грустно от того, что я стар и недобр. Накричи на меня Хрущев, я, пожалуй, распался бы в пыль. Но Вознесенский - это беззлобный бобр, шелестящий по модному ветру ковыль.

Учитывайте еще и тот момент, что натянуть на себя костюм Вознесенского вы не сможете никогда. Сколько человек носило на себе вещи Бродского, например? Тысячи, тьмы и тьмы, т.к. этот пропахший веницейскими волнами и табаком вельветовый пиджак сидит вполне комплиментарно. Его носитель - ироничен, презрителен, долог в рассуждениях. А кем надо быть, чтобы надгрызть треугольную грушу Вознесенского? Добровольно такое и в голову никому не придет. Дочитаю “Девочку с пирсингом”, вернусь.

Андрей Вознесенский, “Casino «Россия»” (М.: “Терра”, 1997 г.)

В ААВ всегда напрягало чутье намагниченной стрелки, поворачивающейся туда, где испускает магнитные волны полюс современности. Сказать, что поэт всегда “на острие” было бы не совсем верным. Да, его реакции на изменение языка мгновенны, но эта чуткость сродни телевизионной картинке, плоской, без глубины кадра, с прямо поставленным светом, “Бандитский Петербург”, а не “Жертвоприношение”. В 1990-е язык корёжило, распирало, раздирало. Пропускать в привычном режиме его сквозь себя, как сквозь губку, стало опасным: никакой фильтр такого напора не выдержит, забьётся. ААВ в этом плане - образцовый двустворчатый моллюск, но даже его жаберные лепестки и реснички не справляются.

В “Казино “Россия” стоит у стола поэт Бизнесенский, рядом - вернувшиеся с рейва трефовые дамы, за соседним столом визжат обоссавшиеся от радости “боссы”, а мир, вслед за вращением рулетки закручивается в не очень сложные видеомы: “Маргарит! Камар гарит!” В углу разогревает пыточный утюг Володьявол, и тут ААВ в прозорливости уже не откажешь.

Вообще, сборник довольно смешной, будто смотришь подборку старых рекламных роликов. Тут тебе и Мона Лиза, жующая Dirol, и летающий Мобиль, убивший Дудаева, пейджеры с тинейджерами и Сукачев, скачущий на Кулике. Пролистал до последней страницы - получил т.н. срез эпохи.

В промежутках между кульбитами где-то традиционно обижают женщин, Поэт дарит любимой уже не миллион алых роз, а тонну ромашек, присутствует и традиционный набор “Я и великие”. Но корчи языка мимолетны: прошло не так много времени, а все эти рэкетиры с компроматом и крупье с киллерами кажутся мелким маковым зерном, песком, выметенным за порог, накипью на дне перегревшегося чайника.

Большую часть поэм, вошедших в КР мне довелось слышать живьем, в авторском исполнении. Слова кринж тогда еще не придумали (а если бы придумали, ААВ немедленно бы его присвоил), но оно вполне передает впечатление. Плавки бога слились с облаками, потому что шокировать было больше некого и нечем. Мир сошел с ума и дымится в руинах, но через развалины нетвердо шагают на тонких ногах, похожих на одноразовые шприцы, страдивари состраданья, алкаши с калашниковым, красотки с кредитами. “В Москве двести казино! Зеро, зеро по всей земле!”

Покупать поздние книги ААВ в год их выхода и в голову не могло прийти. Но сейчас поймал себя на том, что битый час торчу на Алибе, перебирая в руках неприобретенные сокровища: “На виртуальном ветру”, “Жуткий Crisis Супер стар”, “Девочка с пирсингом”, наконец! “Я вышел в сайт”, - помню оттуда лишь эту, поразившую тогда строчку.

В моих словах нет издевки. ААВ, как это ни странно звучит, не эволюционировал, оставаясь заложником одного приема. В “Казино” происходит что-то вроде окончательной кристаллизации, когда каламбурное алмазное крошево превращается в оползающую груду помутневшего битого стекла. К финалу (а заканчивается КР некрологом по Рихтеру “Виртуальная клавиатура”) эти колкие крошки способны лишить тебя зрения. С такой же настойчивостью играет в каламбуры прямая наследница ААВ - наша Черная икона русской литературы, и странно, что никто не обнаруживает этого родства. Ave rave!

Вениамин Каверин, “Верлиока” (М.: Современник, 1983 г.)

“Верлиоку” Каверин написал, когда ему было 79. Возраст почтенный, и если вам повезёт дожить до этих лет, и вы еще сможете удержать перо в руках или ноутбук на коленях, можете считать себя счастливчиком, баловнем судьбы. В ногах у вас ползают розовые внуки, за окном качают верхушками переделкинские сосны, всё вокруг залито золотым светом хорошей добротной старости. Внуки требуют сказок, отчего бы не сочинить еще одну?

Верлиока, одноглазый демон разрушения и хаоса, прискакал к нам на одной ноге в деревянном сапоге из малоросского фольклора. Обижал он всех и вся: растрепал веревочку, выдрал селезню хвост, задавил девочку, охраняющую гороховое поле. Поплатился потом, конечно.

Верлиока у Каверина - зло не менее древнее, родившееся из драконьего зуба в Колхиде, и последовательно реинкарнирующееся вплоть до 1970-х, чтобы в последнем своем воплощении оказаться в Советском Союзе. Зачин интересный, но повесть “в духе Шамиссо и Гофмана” я дочитал с трудом. Каверин сознательно смешивает романтическую фантазию и бесцветный позднебрежневский быт, отчего история становится похожа на выцветшую переводилку, наклеенную на дверь дачного холодильника. Это и не сатира, и не подлинное безумие сказок Шарова и Балла, а нечто среднее, “Понедельник начинается в понедельник”, чародеи в пиджаках и нейлоновых сорочках, поездки на “Москвиче” в город Шабарша, жители которого превратились в обходные листы.

Сюжет движется странно, как не очень трезвый человек, возвращающийся домой из гостей. Иной раз хочется ему помочь, придержать за руку, поставить ровно, но он заваливается в сторону всякий раз, когда к нему приблизишься, причем, предугадать, в какую сторону идущего шатнет, невозможно.

Мальчик Вася, рожденный из лунных пылинок и ошибки паспортистки, астроном Платон Платонович, девочка Ива, флиртующая со злом, потому что девочкам многое позволено: все они плосковаты и, что в сказках непозволительно, абсолютно выдуманы. Это просто картинки, нарисованные весьма условно, не вызывающие эмпатии. Сам же Верлиока в образе бюрократа с дикой фамилией Пещериков - зло всемогущее, но скучное и карикатурное.

Подбешивало и сытое благополучие персонажей. Примерно так, с завистью, я в детстве смотрел из своих южных ебеней в телеэкран с “Электроником”: образцовая школа, личный мопед, благополучные, непьющие родители. Так же благополучны и персонажи каверинской сказки: лунный мальчик Вася, не успев окончить школу, уже сидит за баранкой “Москвича”, сексуально заряженная Ива пишет стихи и планирует свадьбу, в провинциальной гостинице столичным гостям готовят лучшие номера, и если бы не вмешательство древнего демона - всё катилось бы по накатанной, и до грядущей Перестройки, и после. Стеночки румынские, чешское стекло.

Почти библейские чудеса, творимые Васей (оживил баскетболиста, превращенного в розовый туф, снял проклятие с лодочника и т.д.), нанизаны на синтетическую нитку мещанства. Рвется она лишь в финале, когда к герою приходит Судьба, чтобы уведомить, что дни его сочтены. Попытка заболтать, обмануть, перехитрить судьбу - это уже не Вася, это сам Вениамин Александрович, хороший писатель и честный человек. Но до финала нужно ещё дотянуть, а в компании уверенных рассудительных старичков, притворяющихся детьми, сделать это будет ох как непросто.

Николай Байтов, “Любовь Муры” (М.: Новое литературное обозрение, 2013 г.)

Начнем с того, что врут и обложка, и аннотация. В аннотации сказано: “Роман в письмах о запретной любви двух женщин на фоне одного из самых мрачных и трагических периодов в истории России - 1930-1940-х годов”. На обложке, стало быть, изображены эти самые, охваченные запретной страстью женщины, обнаженные, в недвусмысленной позе, одна из них - курит. Но: “Любовь Муры” - это не роман, запретной любви в нем нет, как нет и секса между двумя женщинами. А что есть?

Тут стоит сделать небольшое отступление. Я сознательно избегал критики и лит. обзоров “ЛМ”, ограничивая себя специально, так как хотел сам понять, что же я все-таки читаю? “Любовь Муры” - это эпистолярная история, в которой голос имеет лишь один персонаж - сама Мура. Ей за 30, она живет в Киеве, работает в педагогическом аппарате. На отдыхе в Мисхоре она знакомится с соседкой по санаторию москвичкой Ксений. Между женщинами завязывается переписка, длящаяся больше 15 лет. Ответные письма Ксении в книге не приведены, отмечается лишь то, какие строки в письмах Муры она подчеркнула прямой линией, а какие - волнистой.

Мура живет в комнате на окраине Киева с больной матерью и периодически болеющей дочерью. Пишет она часто и много, подробно разбирая рабочие неприятности, проблемы со здоровьем, описывая (очень нейтрально, намеками) отношения с мужчинами, походы в театр, впечатления от книг и прослушанных по радиоточке музыкальных классических композиций. И признается в любви к своей мисхорской музе - словами столь невинными, что рассмотреть в них что-либо запретное можно лишь в случае, если вас самого снедают постыдные страсти.

Первую треть книги я заканчивал с твердым убеждением, что Байтов совершил своеобразный концептуальный акт: купил, например, на измайловской барахолке, или нашел на антресолях чужой квартиры пакет старых писем и просто перепечатал их текст. Собственно, так я думаю и сейчас. Тут нет особенного сюжета, нет композиции, нет конфликта. Это просто письма, и если вы избавлялись от семейной хтони с уважением к своим предкам, а не вынесли все в строительный контейнер вместе с протертым паркетом и румынскими гарнитурами, такие письма есть и у вас.

Воссоздать, придумать всех этих Костиков, Петров, Проценок, сплести заново ткань жизни 1930-х, и сделать это просто так, не имея большого замысла - для этого нужно быть гением. А вдруг так и есть? Вдруг Байтов всё это придумал: и Муру с ее дочкой Идой, и лишенную голоса Ксюшу, впитывающую волны невинного обожания как губка? Заперся на даче, сел за печатную машинку и вылепил своё “Дау” - для ничего, просто так, бескорыстным жестом художника, взявшегося за материал, который до него никто не обрабатывал с такими целями.

Да, сейчас я конечно прочту, что написали в год выхода книги о ней Наринская и Голубкова. Да, вероятно это всё же реди-мейд, чужая опубликованная переписка. Да, скорее всего, я надумал лишнего, и Байтов, конечно, гений, но по-другому, не так как я представлял. К середине книги многоречивая и несчастная Мура встала у меня поперек глаз. Ее, больную, мятущуюся, утопающую в бытовой трясине, стало нестерпимо, до слез жаль. Но и читать ее поучения тоже не было никакой возможности. Представьте “письма Мартину Алексеевичу”, только не оканчивающиеся распадом, а тянущиеся сотнями страниц, замените клубничку с молочком на крепдешин, а Барыбино на Киев - получится нечто похожее.

Последние страницы я пролистал, потому что “ну сколько можно”. И пролистнул, видимо, тот момент, когда жизнь Муры стала угасать. Остановился уже перед финалом, и вот тут чуть не взвыл по-настоящему. Жизнь упала, как зарница, как в стакан воды ресница - и маленькая человеческая жизнь, преисполненная страданий, завершилась растворением в усталости, нисхождением даже не во мрак, а в серую пыль, в комнатное ничто, оставив после себя только стопку сохраненных адресатом писем. От большинства из нас не останется, после выключения мирового рубильника, даже такого следа.

Владимир Сорокин, “Первый субботник” (М.: Ad Marginem, 2001 г.)

На ночной набережной в большом закопченном котле варили какой-то непроясненный суп. У меня болела голова, будто я выпивал все эти дни, так что я решил, что “жидкое” меня спасёт. Девушка в киоске сказала, что варят они не что-либо, а фобо, и я заказал миску. Местный фобо оказался чем-то вроде расплавленного сверхжирного студня, но головная боль не отпускала и я съел всё, что мне подали. Сперва мне было очень хорошо, а потом стало очень плохо.

Я провалялся в бреду ночь, следующий день, а к его вечеру по наитию прибег к радикальному средству: скачал “Первый субботник” Сорокина, который никогда не читал целиком, от начала и до конца, соблюдая принцип непрерывности.

Сорокина обычно маркируют как деконструктора, разлагающего, перерабатывающего язык официоза. С одной стороны, так и есть, с другой (и это поразило меня с той же силой, что и в момент первого прочтения некоторых рассказов из сборника в периодике конца 1980-х) - в новеллах из “Субботника” деконструкция всегда сводится к сатанизму. Язык не упрощается до ангелических словоформ, тут не как на Венере, ангелы не говорят языком из одних только гласных, наоборот - это всегда погружение в бездну, низвержение в такой дикий Мальстрём, что в направленности движения сомнений не остаётся - этот лифт несётся прямиком в ад.

Более того, зачарованность, одержимость этим стремительным падением, созданием прямого портала - и есть главная интенция сорокинских текстов. Язык в них разлагается не естественным путём, не путём зерна, не по заветам Заболоцкого, не бесстрастно. Он именно портится: загнивает, смердит, пузырится червями будто это конечная форма, финал. Из этого перегноя ничего вырасти больше не сможет и этой нефтью никакую машину не заправишь.

Ходил ли ВС к психоаналитику? Мне кажется, что внутри он довольно простой, собранный из устойчивых конструкций. Как впервые открылся этот портал? Почему одна из деталей этого механизма оказалась не 0,6, а 0,32? Как механизму удаётся сохранять стабильность и устойчивость при такой поломке? Подумал, что эти вопросы я стабильно задаю всем писателям, чьи книги в последний год читаю.

В “Субботнике” огромное очарование заложено как раз не в деконструирующих финалах, а в ткани языка, который писатель мастерски имитирует, языка позднебрежневской эпохи, зараженного губительным мицелием. Не будь в этих новеллах расчленёнки, калоедства, самой лютой содомии и прочего порушения основ, я читал бы их, думаю, с неменьшим удовольствием, т.к. в этих текстах всегда есть внутреннее напряжение, примерно как в бесконечных диалогах героев Тарантино. На моменте взрыва я бы, наверное, и остановился.

Интересно, как воспринимали ВС органы контроля и наказания? “Субботник” написан с 1980 по 1984, и с точки зрения власти ВС - настоящий враг, вредитель. Даже не знаю, в виде кого его изобразили бы штатные художники журнала “Крокодил”?

Постоянно сравниваю “тогда” и “сейчас”, потому что поздние 1980-е на уровне ощущений помню весьма хорошо и, гадом буду, из нынешних они кажутся ватной подушкой с гусиными колкими перьями.

Ещё бы надо (но лень) посмотреть на год последнего переиздания сборника, попробовать из этого тоже сделать выводы. “Субботник” гораздо радикальнее поздних сатирических книг ВС, и темы, которые он подвергает распаду, в 2025 табуированы в разы сильнее, нежели сорок лет назад.

Если обобщать, то простым деконстуированием ранние тексты ВС не объяснить. Для этого в них слишком много личного и желания не просто разъять монолит глухих формальных текстов, но еще и как следует шокировать, опрокинуть, адски поднасрать. В позднем Сорокине именно этой ярости и не хватает. Как и Гоголь, он впал в осмысливание того, что досталось ему просто так, как дар, пусть и такой страшный.

“Субботник”, как я и ожидал, помог. Дурнота прошла и я встал с кровати почти здоровым человеком, будто выблевал чертов фобо и очистился до основ.

Антон Долин, “Плохие русские. Кино от "Брата" до "Слова пацана" (Meduza, 2024 г.)

Плохих русских в книге Долина в целом нет - есть бездарные вроде Андреасяна, есть демонические вроде Балабанова. Вторые не то предугадывают, не то программируют будущее, выводя Данилу Багрова с его нехитрой философией на первый край новой истории (антагонист нашего Белого - Рыжий тоже ведёт себя как герой второй части “Брата”, мыслящий сделками “американец”). Первые просто присасываются к денежным потокам, выдавая то, на что точно клюнет невзыскательный зритель: размахивающего презервативом Карлосона, например.

Хорошего кино и хороших русских в книге АД нет тоже, так как они не укладываются в рамки авторской концепции. А концепция Долина очень проста: есть плохие “они” и хорошие “мы”. “Они” обслуживают власть, продвигают госповестку, снимают нелепое кино по смехотворным сценариям и несут полную ответственность за культурную деградацию общества, а “мы” вынуждены всё это наблюдать, да ещё и писать на это оплачиваемые рецензии.

Основной массив долинской книги из этих рецензий, вытащенных из архивов “Афиши” и профильных изданий, и состоит. Чувак поднапрягся и энергично потряс пыльным мешком, а после собрал все, что выпало, и отсортировал по тематическим главам - от фильмов-катастроф до низовых комедий и вернувших прокату прибыль семейных сказок.

Рецензии Долина заслуживают отдельной статьи: почти всегда это педантичный пересказ сюжета, занудный и детальный. Примерно тем же в последние годы жизни занимался Лимонов, публиковавший в своем ЖЖ отзывы на новинки кинопроката. Но у ЭЛ это был отклик непосредственный, построенный на каком-то детском восхищении магией искусства, а АД на его фоне - старик, свежесть своих ощущений давно утративший.

Да и вытащенные из архивов рецензии, собранные в книжке, выглядят неоднозначно: большинство из них вполне хвалебные и сочувственные, так что даже не понимаешь, почему они оказались в “Плохих русских”? Нормальное же кино, вон и сам критик это признаёт.

Подвох чувствует и сам автор, оговариваясь, что “в исследовании подобного рода трудно избежать тенденциозности и соблазна подверстать под умозрительную концепцию разнородный материал”. Трудно, но, как мы видим, возможно.

Тенденциозности в книге Долина хватает. Ее столько, что в какой-то момент начинаешь сомневаться в авторской компетенции. Вот, например, Долин пишет о явно ему несимпатичном Хотиненко: “прославился в перестройку, сняв “Зеркало для героя” - советский “День сурка” о двух бедолагах, оказавшихся в одном повторяющемся дне в 1949 году”. Хочется закричать голосом Баженова: “Автор, ты серьезно?” “День сурка”, если вы не помните, был снят на шесть лет позже хотиненковского фильма, а уж снисходительно назвать героев “Зеркала для героя”, мучительно выстраивающих свои отношения с прошлым, и с личным прошлым, в том числе, бедолагами, может только человек в кино ничегошеньки не понимающий.

В этом к финалу книги не остается никаких сомнений. Я не знаю, какой фильм снял бы сам Долин, окажись он в режиссерском кресле, но снимай он так, как рассуждает: предвзято, упрощённо, примитивно, то встал бы в один ряд с Андреасяном бесшовно.

Владимир Набоков, “Строгие суждения” (М.: КоЛибри, 2018 г.)

Набоков крайне редко отвечал на вопросы интервьюера устно, повторяя, что он “мыслит как гений, пишет как выдающийся писатель и говорит как ребёнок”. Базовая задача ВН в интервью - не повторяться. Пластинку он не включает ни разу - нигде и никогда, строго следя за тем, чтобы белье всегда было свежим, ответы - остроумными, остроумность - парадоксальной.

Писатели, оттачивающие стиль, рано или поздно начинают напоминать нейронку, обученную на собственном творчестве. ВН не исключение, но эту LLM пока не изобрели, мощностей не хватает. Gemma 3 27b такую вариативность не потянет, слишком мелка алмазная крошка, слишком велик ее разброс.

Набоков - зеркальный коридор с выходом в хрустальный сад, где каждое отражение - индивидуально. Всех своих критиков ВН предвидел и уничтожал еще до момента появления, поэтому и нам входить в сверкающие чертоги с ведерком упреков не с руки. Хотя похохотать мы можем и из сеней, глядя как кувыркается и куражится барин-супергерой, миметик, то отращивающий антрацитовые иглы, то теряющий облик, становящийся облаком подсушенной пыли.

Верткость этого персонажа, изощренный полиморфизм пестуются столь усердно, что становятся его отличительной чертой. Перед нами представитель редчайшего вида, главные качества которого - непредсказуемость, неугадываемость, неповторимость.

Упрекнуть ВН не в чем, но и не согласиться с упрекающими мастера в бездушности тоже сложно. Но это не бездушность. Если раскачаете свой словарный запас, найдете более точные дефиниции. Я бы сравнил ощущение от прозы ВН с утомлением от совершенства. Словно под куполом цирка свивается в кольца виртуоз-гимнаст и вы потеряли счет его кабриолям и каскадам.

Машина удивлений действительно выкачивает воздух из пространства, в котором работает. ВН - это бог, расширивший себя до границ объема, бог впечатляющий, но не бесконечный. Иногда, чтобы произвести впечатление человека, ВН нисходит до понятных человеку форм, начинает, например, докучливо править коллег-энтомологов или курощать бывших друзей, посмевших увидеть в его саду что-то помимо авторских отражений. Возвращаться в этот сад, заглянув в него хоть раз, будете и вы, ибо где еще вам заточат рецепторы с таким мастерством, где еще среди воя псов вы услышите шелест тончайших крыльев, когда еще придется отдохнуть на берегу ручья, дарующего не забвение, а совсем наоборот - возвращающего память. В рамках виртуозной симуляции, конечно, но из легальных препаратов - этот лучший, других пока не синтезировали.

Борис Пастернак, “Доктор Живаго” (М.: Эксмо, 2004 г.)

В поезде дочитал, наконец, “Живаго”, которого не мог одолеть с февраля. Этот год вообще похож на поле, усыпанное камнями и ДЖ - один из них. Мучительная, неряшливая, грубо сшитая, какая-то нечистая в моральном плане книга. Забалтывающая, многословная ложь, апология человеческой слабости, пропетая в бреду. Разбирать неудачность этого романа можно в нескольких планах, но в комнатах так натоплено и тесно, что сам теряешь голову. Начнем с того, что все персонажи ДЖ, плохо прописанные и обрисованные так мягко, будто их контуры промакивали губкой, это сам автор. Его голосом тут разговаривают (точнее - вещают) все без исключения. Диалоги Юрия Андреевича с Ларой неотличимы от его разговоров со Стрельниковым и вообще - за всех тут поёт туго взведенный механический соловей, забросивший голову за спину, закативший глаза и оглушенный собственными трелями.

Вываливает на читателя своих героев БП так, как это делал Толстой в “Войне и мире” (замах автора и его намерения тут очевидны), но у Толстого герои, очерченные впроброс одной-двумя строками - это живые люди, и мир их живой, а БП набивает в тусклую комнату безликих кадавров. Сквозь толкотню первых страниц удается протиснуться с трудом. Кажется, будто тебе в лицо вытрясли свернутый в трубку ковёр, а там - целая жизнь, многолетнее перекрестное опыление, душное бытие.

Особенно доставляет отношение автора к персонажам-детям. Как их описывать, БП явно не понимает, отчего все они без исключения выглядят капризными идиотиками, независимо от возраста. Капризничающий Шурочка, Катенька, возникающая из ниоткуда, из пустого места, ошарашивающая своим появлением: откуда ты, дитя? Чем ты живешь? Любишь ли ты свою маму? С кем тебя оставляли Лара и доктор, когда уходили на службу?

Живаго движется страстями, которые автор принимает за духовные, но это похождения плоти, а не духа. Слабость своего героя БП даже не оправдывает, она для него естественна - он, дескать, фантазер и мечтатель. Как доктор превращается в мыслителя и поэта, автора самодельных натурфилософских книжек - энигма, тайна.

Напыщенность автора (если вы когда-нибудь слышали аудиозапись БП, то не можете не помнить этой самовлюбленной кокетливой интонации) заставляет его героев исходить чудовищно перегруженными конструкциями. “Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться”. Не мог опомниться и я.

Попускает БП лишь на описаниях природы, тут руки поэта вдохновенны и привычны к ремеслу. Лучшие фрагменты книги - это волшебная ночь в Мелюзееве, где “всё кругом бродило, росло и всходило на волшебных дорожках существования”, описания лесов и залитых синим снегом оврагов, всё, где нет людей и необходимости их выдумывать. Накидывает описаний БП знатно, а его вокабуляр - чуть ли не самый обширный у советских писателей середины ХХ века.

Доктор, особенно в последней трети книги, бесконечно плачет, как внутри, так и вовне. “Не сам он, а что-то более общее, чем он сам, рыдало и плакало в нем нежными и светлыми, светящимися в темноте как фосфор, слезами”. У Пастернака отчетливо женская душа, и проявится полностью она в сцене, которой я коснусь ниже.

Сцены с Ларой почти всегда неприятны и их нечистота подчеркивается обстоятельствами, в которых они разворачиваются: крысиный содом в полузаброшенном доме, жирноватая лохань, которую не удается отмыть в ходе уборки, распаренные руки, все эти халаты с кистями. Это не просто “земной уют”, это тяжесть материального мира, почти мещанского, поверх которого трепещет нарисованное, как в бутафорском очаге, пламя.

продолжение

Павел Селуков, “Пограничник” (М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026 г.)

О Селукове до “Пограничника” я ничего не знал. В киндле лежат два его ранних сборника, но у них довольно вычурные названия, так что я остерегался их открывать. Месяц назад я разучился читать, частично из-за ведения этого блога (необходимость публично отчитываться отравляет радость чтения. Но кто наложил на меня эту ответственность? Только я сам и моё анонимное тщеславие), частично из-за плохих книг, прочитанных встык.

Я сделал несколько заходов (Бейкер, Дебор, Ленг, Набоков), но чтение шло через силу. Селуков же оказался настолько нагл, что забил во мне критика ногами с первых страниц, оставив только читателя. Пермский “Шантарам”, отрицающий какую бы то ни было дистанцию между автором и его героем, захватил меня нещадно и, хотя ничего нового в “Пограничнике” я вроде бы и не нашёл, увлёк так, как и должна увлекать книга.

Главный герой рассказывает историю своей жизни будто из кабинета следователя или из спикерской на собрании АН. Картины этой жизни лишены поучительности и в целом укладываются в тренд: “страшные 90-е”: драки, увечья, насилие, алкоголь, вещества и убийства. Одно из них герой совершает сам и не несёт наказания. Этот момент пускает по тексту некую рябь: что же мы в итоге читаем, автофикшн или стилизацию? Этот вопрос читатель будет задавать себе еще не один раз.

Жизнь, которую описывает Селуков, имеет запах сырой стекловаты и он физически ощутим даже сейчас. Из-за романтической влюбленности главный герой начинает читать книги, и эта трансперсональная интервенция, никак внешне не влияющая на бытование автора (он продолжает ломать носы соперникам и грабить квартиры одноклассников), всё же подтачивает границы живущего “по-людски” мира.

Тут читатель ждет нравственного перерождения героя, но его не случается. ГГ так и остается лишённой рефлексии мразью, несмотря на расшатанные Достоевским и Эдичкой качели, амплитуда которых разносит его от христианской секты до подвальных стриптиз-баров и обратно. Ох уж эти книжечки, что вы творите!?

Пишет Селуков при этом зло и нагло. Я уже устал проклинать тут выпускников райтинг-курсов и их однотипные, как хрущевки поздних серий, поделия, но здесь случай совершенно иной. Несмотря на то, что новизны в тесте ПС - чуть больше ноля, это крепкая, увлекательная книга, вцепившаяся вам в воротник как злыдень в подворотне. “Пограничника” я прочел за день, и это чувство, “надо догнаться чем-нибудь похожим”, говорит о многом. После Секисова, например, хочется лишь долго, почти бесконечно, чистить зубы перед зеркалом, утирая слёзы с уставших глаз, а тут я полез в статью на вики, потом полистал селуковский fb, и все никак не мог понять этой осатанелой откровенности, будто тебе исповедуется чувак, мощно употребивший непосредственно перед исповедью. Сил у него много, гораздо больше, чем у тебя, и эта химическая ярость покаяния пригвождает тебя к стулу, так что остается только откидываться на спинку, чтобы тебе в лицо не попала пена с губ грешника.

Из fb автора следует, что живет он абсолютно так же, как описывает в “Пограничнике”. После мартовских законов обложки его книг придется обклеить предупреждающими стикерами полностью, но и это вряд ли поможет, из магазинов они пропадут. Еще раз скажу: все, о чем пишет ПС, мы читали уже не раз - и в переводах, и на языке родных осин. Но писатель - это прежде всего интонация, и с ней у ПС всё в порядке, не придерешься. Внутренних демонов на наших глазах он не победил, “процесс идет”. Но и мы - не судьи с вопросами, а только свидетели.