Ракушки шум | Мария Познанская

Мария Познанская создаёт образ даосского возникновения мира, где единица сотворяет два (инь и ян), а взаимодействие двух — все остальные формы. В первой строке появляется "хаос" и "непорядок" — два слова из одного значения. Баланс между ними удерживается путём уравновешивания семантических оттенков слов контекстуальными и наоборот: хаос — иллюзия, непорядок — реален, но его реальность похожа на туман, то есть на иллюзию и т.д.

"Морзянка триграмм" здесь и образ окна, и идея взаимодействия инь и ян, и отсылка на гадательную практику. Последняя даёт представление об организации времени в стихотворении: "птенец вчерашнего" уже должен был вырасти в сегодня, но "все равно ослаблен" и пассивен. "Мать-соколица", напротив, активно охотится на "бабочку предназначения" и на "тени удачливой глупости", т.е. на будущее. Читатель оказывается в слитом времени, когда вчерашний день является и станет сегодняшним (солнце взошло и скрыто в тумане) — инь и ян только начинают взаимодействовать.

Поэтесса делает акцент на этом взаимодействии — третьем начале, "обещании обещаний": триграммы, "моих и твоих и любых историй", "бабочка предназначения", "предчувствие вдохновения". Всё стихотворение направлено на то, чтобы показать перемену как живое событие.

Последняя строфа:

уходящее выпито а он все равно ослаблен
нехваткой горького вкуса бредит чудом изменчивости
разобран как одуванчик ветром

помогает разглядеть это событие. Сперва мы возвращаемся к желторотому "птенцу вчерашнего" — одуванчику, который не готов к изменению, взрослению, но пассивно "бредит" им. В центре пустота, перемена ("чудо изменчивости"), а в последней строке семена разлетаются, чтобы породить новые формы. Мир сотворился заново. На окно похожа триграмма "ли", одно из значений которой "Солнце". Туман тоже предсказывает ясный день: одуванчик рассеется и птенцом переместится на небо.

#комментарий_Валерия_Горюнова

Валера, большое спасибо за внимательное чтение и за влзможность своевременного возвращения к этому тексту!

Цельность двустишия Марии Познанской обеспечивается рядом отношений между фразами: верха и низа (неба и комнаты), абстрактности и материальности, вопроса и утверждения, невыразимого и метафоры. "Нотная грамота неба" напоминает "гармонию сфер" — учение о музыкально-математическом устройстве космоса. Эта часть кажется абстрактной, что подчеркивается знаком вопроса и непредставимостью "нот". Однако "дверной проём" выполняет функцию метафоры, помогающей преодолеть невообразимость и понять, что стихотворение целиком скрывает в себе переживание условности человеческого восприятия: когда мы смотрим на звездное небо, видим прямоугольник, точнее плоскую карту созвездий, зная, что за ней безграничное космическое пространство. Но это знание — только отражение (эхо) фактов в памяти, противостоящее непосредственному наблюдению. Так и темнота дверного проёма содержит целую комнату, но мы смотрим на черный прямоугольник с почти незаметными очертаниями мебели. Плоскость наделяется объемом благодаря прошлому опыту. Но если в комнату мы способны войти и подтвердить свои догадки, то объем космического пространства воображаем и научен (мы пользуемся данными, добытыми другими людьми и специальным оборудованием).

Такая интерпретация и отсылка на "гармонию сфер" переносит нас во время, когда люди созерцали прямоугольник неба и воображали его скрытые объемы, и те становились материалом для мифов, расчётов и умозрения (математическая музыка и коперниканская революция — его выражения). Преодолевая условности восприятия, люди выстраивали модели мироздания. И сейчас, чтобы произнести "нотную грамоту неба", нужно пересечь границу человеческих возможностей — это всегда актуальный (в т. ч. поэтический) вызов.

#комментарий_Валерия_Горюнова

Очень радостно и интересно прочесть такой разворачивающий отзыв, тем более от человека, ставшего для меня (как впрочем и для многих) одним из первых проводников в творческие пространства.  Спасибо, Валера!

Всем надо.

такие дела

Светочувствительность

Горло и вопль по начертанию схожи, содержат друг друга, как по расчёту супруги. Разлучившись, тоску каждый гнет от угла. Повседневности шаг линзой их замыкает, и сладко от вспышки нёбу.

Так воды вспоминается цвет, металлический шов у рва, глубина, расслоенная с гладью. К ней идёшь, сочиняя, как солнцу состряпать жабры. Как удильщику навязать его фонарём на ус.

Солнце – белый зверек, ластёна, ловкач, где целует – цветёт удивлённость.
В поле скорой весны убывает усердие, с которым снег умещался во всëм, и кочует бороздами благости меньший холод, и мы говорим: “тепло”.

Здесь, под снегом, уже поспевает цветок убожества с двойчатыми лепестками: долготерпение-лезвие, молчание-умолчание, голод-пост, и утерянными, о которых, если и значилось, больше не вспоминают.

А цветок праведности, видел его? Видел цветы оправданий, восторгов, видел соцветия гомонящие ожиданием изменений, бывало целое дерево клонится в завязях робких надежд, попеременно украшенное ртами бури, паразитами ли, истинными ли плодами.
И мимо идешь, и когда навстречу – мимо идёшь.

В дикость дня заворачиваясь, как в фокус, дном себя держишь, под некой толщей иного, формой, медленно из себя убывающей, так идешь.
Мимо цветов, но не мимо цвета.

Было, плоскостью он обнажался от облака – жаберной крышки, сквозь болезные дёсна леса, свят и голоден безответно, и ранил любой сосуд. Прямоты безупречность избавив от признаков скорости, за зиму он изобрел из ветви скелет крыла, тем и горлу выковал рык.

Мне очень повезло, и большая часть моих чайных коллег искренне интересуется моим словесным творчеством. Есть такая закономерность даже, что чаще на этот канал подписываются чайные люди, а на чайный - пишущие.

Так вот друзья, очень хочу порекомендовать вам некое расширение круга чтения. На моих полках книги другарни Шалаш заняли прочное место рядом с чайницами и посудой. Ценник одной книжки вряд ли обременит вас сильнее, чем пополнение коллекции 25 граммами какого-то хорошего повседневного чая, а впечатления по интенсивности (и продолжительности) уступят вряд ли.

Ребята выпускают уникальные интереснейшие вещи, которые мы с вами вряд ли увидели бы воплощенными в любых иных обстоятельствах.
Кроме того, каждая книжка сделана вручную, порой невероятно замысловатым образом, а значит, всё как нам нравится, каждая из них неповторима и несёт в себе любовь, опыт и мастерство, часто целой группы преданных всем сердцем своему делу людей. Как мы знаем, это всегда ощущается, и я думаю, что именно через такие предметы легче всего входить в новые сферы.

Кстати, заглядывайте на чай (пишите, пересечемся), можем полистать канал, повыбирать вместе, могу пояснить за большую часть позиций, что-то показать, предположить, что вам понравится.

Жизнь слишком коротка, чтобы пить плохой чай и читать плохие книжки. Ищите в Шалаше хорошие.

Не всë, начатое лицом, завершено телом.
Тело пишет жабрами сна, дельтами проницаемости,
Стоит расслабить нехватку у подбородка.
И если идти для течения – наступает тремор.  

Переспелые вещи с лёгкостью вкладываются друг в друга.
Совпадая, они обнажают 
Загадку, чей ответ для чужого рта,
А вопрос – не с той стороны, где место.

По всему выходит, что здесь надлежит быть зеркалом,
То есть, прежде чем повторить  –  опрокинуть.
Для этого приходится вести тайную жизнь
Предмета, к которому прикасаются по привычке.

Итак, вот увядание, и вот мы, его уроженцы,
Просим об отсутствии всплеска,
О нарастании в равности,
Добываемой из размыкания.

Мы – гости на празднике чередований,
Очарованы подлинностью отсрочки.
И кожа горит чужаком, горюет слепком.