⊹ ࣪ ˖ Маша Шехви ˖ ࣪ ⊹

На оборотной стороне тоски
Проступила моя улыбка

***

Кто-то сказал мне, что я не ноль
Видимо, я один

***

Танец дрожащих пальцев
Затушил запятую огня
В чёрную точку пепла

***

Трещины на стекле телефона —
Это линии жизни
Почти что моей

Вдохнуть красный и выдохнуть зелёный,
Вдохнуть вулкан и выдохнуть купание в лесу,

Повторять, пока деревья не завибрируют,
Пока листья не замерцают,
Пока глубокий глоток кислорода не омоет все мысли,
И они не превратятся в узкие лодки,
Плывущие по лесной реке,
Отдаляющиеся с каждой секундой…

Всё, что я могу — помахать им вслед:
Прощайте, плывите, выпадайте из памяти.

В этих бороздах на песке
Будут новые водяные рукава,
И по ним пройдёт маленький флот,
Выкрашенный в цвет моих новых страхов.

Крохотная кукла под подушкой подслушает их —
И исполнит желание так, как ей вздумается.

И я снова смогу помолчать словами,

Только шипение колы будет переводить их
На язык сахарозаменителя и красителя,
На язык тёмных блужданий
В потёмках глупого сердца.

Дробный ливень, полупрозрачной стеной окутавший город,
Лёгкий дождик, тёплой поступью следующий за мной в минимаркет,
Сильный дождь, выманивающий грибы из их чёрных бархатных нор,
Грязная стена воды, пузырящаяся на спине ленивой реки,
Тихие слёзы, стекающие по навесу торговца манго,
Капли смирения и тоски, барабанящие по стеклу,
Шипение серого водопада, сеющего жемчужины в борозды улиц,

Молитва о рыхлой земле,
Молитва о бурных ручьях,
Молитва об исцелении ран,
Молитва о наполнении чаш,
Молитва о диком имени,
Прорастающем сквозь меня

В этом горьком молчании,
В этом глупом бессилии,
В этой гладящей тишине.

Оранжевый лист с тонкой прорезью вдоль,
Изогнутый жёлтый лист, гладко ветвящийся в стороны,
Чёрный широкий лист, толстый и плотный, как резиновая покрышка,
Бурый маленький лист, наполовину тонущий в луже,
Синеватый блестящий лист в чёрную крапинку,
Золотой прищуренный лист, узкий, будто каноэ,
Бежевый глянцевый лист, плывущий среди цветов,

Красный лист, означающий каплю крови,
Красный лист, означающий стрелку компаса,
Красный лист, означающий гласную в надрыве.

Белый лист, поглощающий знаки и тембры,
Белый лист, отрицающий тени и страхи,
Белый лист, превращающий нечего в ничего.

В неглубоком бассейне почти не движутся три печальных карпа,
Незнакомец выносит на предплечье сонную игуану,
Рядом с кофе эштрей — поднос для бархата пепла,
Отпиваю глоток, и тоска по дому становится горше,
Думаю о трёхцветной кошке,
О зачитанном томе,

Но, как перст, указующий на луну, не является ей, так и мысли,
Что лениво плавятся в голове, среди влажного жара нагретых бетонных джунглей,
Не становятся шерстью на кошке, её усами
И шрифтом и кеглем, впечатанными в страницы…

И твоё присутствие, всё ещё не от мира фактов,
А из разряда фантастики, вдруг просвечивается ярче,
И, за этим лучом потянувшись, я ловлю переспелый воздух,
Едва давлю на прозрачный плод, и срываю его с парой листьев —
Звуков имени твоего,
И в этот момент ко мне всё приходит,
Как решение давным-давно подзабытой задачи:

Пустое множество, а не ноль.
Вычитаем дом, оставляем имя.
Вычитаем двадцать часов пути, оставляем взгляд,
От которого, словно зёрна граната, мысли огнём горят,
От которого старые фильмы забытых дней кажутся новыми и другими.

три звёздочки, чтобы отбить строку.
горло саднит от горячего дыма.
заживает глагол, оставляя укус,
но я знаю, что это необходимо.

по часам заката сверяться с тоской,
всё светлеющей в лёгких, огнями блуждая.
прорастает пробелами пышный левкой,
и плутает по тексту тональность чужая.

в отпечатках стиха дотлевающий взгляд
повторится, как прежде, слово за словом,
и весь этот катрен обернётся назад,
расцветая пожарищем снова и снова.

пустая голова похожа на звёздное небо.
мысли пронзают её отверстиями, как созвездия тишину.
какое сегодня число, пятница или вторник,
какой сейчас век, собаки или медведя?

липкие мысли медленно тонут куда-то вниз,
туда, где из них сделают малиновое варенье,
краснопрозрачный фон, зёрнышки местоимений,
и среди них сверкает случайно упавшая в банку бусина —

мысль, от которой тяжёлая взрослая голова
превращается в одуванчик пухового света,

мысль, от которой имя твоё мерцает,
гаснет и возвращается, снова гаснет и возвращается,

мысль, от которой кажется, что всё просто:

не ищи своего, не мысли зла,
не превозносись, не гордись, не бесчинствуй,
в хрупкую банку уставшей души
не залезай грязной ложкой…

осторожно, продукт
может содержать
косточки слепого чувства.

топкие тропы, косматые звёзды,
чуткие чащи, пустыни плача
снятся мне снова, и эти грёзы
будто бы и ничего не значат,

но просыпаюсь сквозь толщу почвы
и прорастаю сквозь руки утра
быстрой, больной, белоснежной строчкой,
той, что ложится крахмальной пудрой

на мои веки и снега окна,
через которые он сочится
и в переписки, и в дом, и в мокрый
след отгадавшей нас чёрной птицы.

память покрылась трещинами, будто кракелюром…
можно ли искусственно состарить воспоминания?

лакуны задохнулись в золотом лаке,
всё видится другим, но ещё не новым.
у каждой вещи находится пара,
у каждого проблеска — отражение…

навожу резкость усилием ума,
проглатывая слоги, дробя на письме буквы.
они ломают свою архитектуру,
вспарывая асфальт, вырастают деревца —
азбука чувств, алфавит ощущений,
простые линии протоправды

/
\
 |
/

   \
 \/
/ 

\
  \  /
 /  /

мне хочется обнять каждое из них,
каждому дать имя, повязать ленточки —
немайские деревья, 
шершавые и двужильные.

я стряхиваю детали несбывшихся снов,
всё превращается обратно в знакомые символы,
человек в волка, медведь в собаку,
лабиринты надежды в твёрдый отчерк ночи,
разделяющий субботу и воскресенье,
неясное начало и трезвое продолжение,

если бы я смогла написать снежинку
на хлипком переплёте оконной сетки,
ничего бы не изменилось, и птица на проводе
закричала бы так же пронзительно и ярко:

что может довести тебя до слёз?
ответь, что может довести тебя до слёз?
вопрос дня: что может довести тебя до слёз?

Мне приснилось стихотворение о майских грибах,
Оно хрустело, как страницы замороженной книги,
Оно стучало деревяшками в холодном тазу,
Полном дождевой воды и колотого льда.

Мне приснилось стихотворение о майских грибах,
Оно пришло, как чужая своенравная кошка,
Прижалось ко мне боком сытого зверя,
Тёплым бархатом только что из-под утюга.

Мне приснилось стихотворение о майских грибах,
Оно лишь проступило сквозь стену ливня,
Как я проснулась и тотчас его потеряла,
Навсегда упустила, пальцы разжав.

Мне приснилось стихотворение о майских грибах,
О которых я не знаю ровным счётом ничего,
Которые лишь однажды посещают во сне
Того, кто их не видел,
Кто их в руках не держал.

Музыка — это зачерпнуть чистой ложкой колючий снег
И чувствовать, как он тает на языке,
Растапливая молчание.
Льдинки становятся каплями ритма.

Но в моём дворе сухая пыльная августовская ночь.
Я пробую думать о снеге, чтобы он выпал,
Как о снеге думал всухую Тень,
Когда завалил сугробами маленький американский городок.

Музыка — это растоптать песчаную башню,
И, отойдя на пару шагов,
Увидеть целое королевство.

Это надрезать горячий вишнёвый пирог,
И потоком пара вскрыть консервную банку,
Откуда посыплются свежие сочные вишни.

Это раздать всем по золотой монете,
Чтоб в их сердцах растопленной карамелью
Потекла партия баса.

Это стеклянную крошку рассыпать по наждаку асфальта
И хрустко топтать её новенькими ботинками.

Это рассечь себе щёку или висок
И красными пятнами нарисовать на бумаге,
Как притяжение тащит друг к другу объекты.

Это себя за любимую белую куртку
К грязной стене пригвоздить и смотреть,

Как поют облака.

Почему-то кажется,
Что теперь писать тебе нужно на вьетнамском русском.
Сколько уйдёт недель
На то, чтобы всё выучить?..
В сквере мокрые от дождя качели.
Доносится крик чайки — ей зябко.
Я разнашиваю новые туфли,
Чтобы ходить новыми маршрутами.
В окошке видеозвонка
Ты кажешься призраком, картинка нечёткая…
Петербургский меленький дождь
Переводит мне: «я скучаю,
Привези замороженную пиццу
И пачку чипсов».
Ввозить отметы прежнего
В края новых порядков
Запрещено.

без колебаний стираю слова,
зеркала убираю одно за другим в карманы,
прячу эхо в длинные тубусы тишины,
закрываю искры на все застёжки…

день, когда хочется слушать записи поля,
звуки сгорающих звёзд
и крахмальный скрип
бьющихся друг о друга кристаллов,

день, когда на поразившее в сердце
не хочется отвечать —

только сладко болеть
и трескуче тянуться
за лежащим на верхней полке
сгущением сокровенного —

так и не доставая.

распаковываю кадры из ящичка памяти,
выдвинутого настолько, сколько позволил скрип:

танец пылинок в снопе солнца у кухонного окна,
шквал тёплой пшеницы на коже, помноженный на июль,

луч нитки блестящего бисера из середины груди,
протянутый до страницы пожелтевшего тома,

налитый сиянием толстый бок рыбы в хиросимском пруду,
трёхцветной, как наша домашняя кошка,

в самом углу нашариваю, как булавку,
твоё имя, тонко колющее моё горло.

тусклый стеклянный шарик, но протри полотенцем речи —
просияют три кадра из сна:

сердце горы, вознесённое на вершину,
подарок от солнечного зайчика,
светильник, голодный до тьмы.

провода провода провода
соединяю одно устройство с другим, чтобы говорить
соединяю одну паузу с другой, чтобы молчать
график волны звука выходит за берега дорожки
поднимается, как дрожжи, жажда полёта
прилетают послушные пчёлы невесомых медовых мыслей
я говорю слово, а тишина отвечает тремя
священная пустота заполняет пробелы меж звуковыми всплесками
мне в них тесно
записанное переслушать, чтобы определиться
кто я — кошка или всё-таки птица
кто я — заповедных зверей вереница
или попытка скрыться
от имени своего шершавого
листающего мои лица

на гладкой мастике новенького асфальта
я нашла мёртвую бабочку,
павлиний глаз украшал её крылья.
её утащила и съела кошка,
когда я оставила её на столе.

говорят, я стала многое забывать —
это правда, даже название бабочки
я нашла в интернете.

я присылаю четырежды близким друзьям
одни и те же липкие сообщения.

но вот что я помню:
когда мы только-только стали знакомы,
ты посмотрел на меня, будто…
будто…

я снова забыла.
океан хищной памяти
отобрал и унёс ещё один артефакт.

мне захотелось заплакать,
но я не помню, как это обычно бывает.

мне захотелось сказать,
но слова не выстроились в правильный ряд.

я помню число пи:
три, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два и шесть, пятьдесят три, пятьдесят восемь, девять.

я помню твоё лицо:
шапка волос, глаза, движение океана, движение океана, движение океана.

Она подступает к горлу внезапно, в тот момент, когда кажется, что всё в порядке. Внутри подпрыгивает мячик тревоги, снаружи всё становится нереальным, ярким, кричащим каждой своей поверхностью о неизбежности ужаса. Ладони потеют, и хочется вдохнуть глубже, но это только приближает неотвратимую кару. Я вспоминаю каждый свой глупый поступок и захлёбываюсь в цистерне стыда. Кажется, это никогда не закончится, кажется, из этого невозможно выбраться, хочется курить, хочется взять себя за руку, но липкие линии жизни бьются током.

Она уходит так же внезапно, как и пришла. Вдруг всё становится нормальным, привычным, понятным. Наваливается колоссальная усталость, которой можно почти насладиться. Воздух становится свежим и серебристым, он пьётся легко, вместо тёплой водки вдруг предлагающий холодную колу. Кажется, всё было понарошку, я забываю кошмары сразу же, как только мир перестаёт вращаться и визжать. Вспоминается надпись на азиатской сумке: лайф из симпл. Лайф из симпл. Лайф из симпл.

Всё начинается с рассвета.
Розовые следы на страницах неба постепенно тают.
Я складываю ладони лодочкой и смотрю, что в них сгущается.
Тихо плавится короткий огарок мысли.

Направо или налево?

Я двигаюсь наощупь по светлеющим улицам
Мимо сияющих перекрёстков аптечных вывесок,
Мимо первых автобусов, торящих свои маршруты
Сквозь густую вязкую тишину
И нехитрые послания светофоров.

Направо или налево?

Лёгкие наполняются городом, как кувшины талой водой,
Чтобы потом я весь день могла его выдыхать
Облачками связующих слов.

Направо или налево?

На веках застыли отпечатки бессонницы,
На губах яблочный вкус глубоких вдохов,
На пальцах крошки старых привычек —

Всё собирается в предчувствие долгого дня.
Я, как столяр, подгоняю друг к другу детали
Будущего и настоящего, грёз и гремучей правды,
Счастливых примет и навязчивых повторений,
Многолетних семян застрявшей в голове фразы,
От воспроизведения потерявшей уже лицо…

Белое или чёрное?

Я выдыхаю последнюю букву ночи.
Теперь всё прочитанное исчезло,
Можно только начать сначала,
Карандашом вывести единицу, зачать будущий список:

Во-первых, пятна невидимых чернил — тоже текст,
Во-вторых, пение несуществующих инструментов — тоже музыка,
В-третьих, желание смерти — тоже живая жажда,
В-четвёртых, молчаливые ветки спрятанных реплик — тоже признание в красоте.